После пира Ибрагима вновь терзали шаха сомнения: «Стая усердных гончих и ни одного загнанного зверя! Дым и то весомее, чем результат ханской охоты. Аллах, где же заговорщики? Они должны быть!.. Значит, надеются, что им удастся уничтожить Аббаса и объявить шахом Ирана царевича Сефи? Неужели никого из святотатцев не знает мирза? Или, бисмиллах, выдать не желает? Ведь и скорпион может принять оболочку ангела. Недаром Сефи всех избегает…»

И все больше мрачнел шах Аббас. И все тревожнее теребил свой шрам Караджугай. И вот внезапно спасительная поездка!

Кто первый о ней заговорил? Может, и не сам шах, но он не сомневался, что именно его осенила счастливая мысль. Советникам своим он сказал, что дела Ирана давно призывают его совершить поездку в Гилян.

И советники наперебой заверяли, что без этой поездки не решатся дела ни Русии, ни Грузии.

Шах Аббас снял с цепочки личную печать, висевшую у него на шее, и подозвал даваттара. Отстегнув чернильницу, прикрепленную к его поясу, даваттар намазал чернилами печать и, склонясь, передал шаху. Слова:

«Во имя аллаха да будет мир над шахом Аббасом.

Раб восьми и четырех»,

ввергавшие персиян в трепет, скрепили ферман.

И все пришло в движение…

Величественно призывал муэззин правоверных к молитве. Торжественно расхваливали свой товар купцы. Простирая руки к небу, громче пели певцы:

Славословие певцов подхватили дервиши, звездочеты, серрафы.

«Да возвысится величие Мохаммета! Он пожелал, и золотой сосуд не проплыл мимо Решта!»

С рассвета до первых звезд, словно встревоженный улей, жужжал Решт.

«Да не превратится явь в сон!», «Шах Аббас, солнце Ирана, осчастливил правоверных своим сиянием!», «Барек-аллаэ!» Праздник!» Веселятся даже дервиши, ибо щедрые лучи проникли и в их темные кельи: «Зрачок наших глаз гнездо шаха Аббаса!», «Айя аллах, о аллах!»

Но шумная радость Решта не вызвала улыбки шаха. Нет, с каждым днем темная тень все гуще покрывала его лицо. Подземный поток неуклонно размывал скалу. С каждым днем упорнее следил Юсуф-хан за мрачнеющим властелином.

В одно из утр, когда ханы еще не прибыли в шатер-дворец и шах в саду водил ножнами сабли по морскому песку, вычерчивая линию Ленкоранской дороги, Юсуф как бы случайно вышел из боковой аллеи. Сокрушенно покачивая головой, хан пожалел об отсутствии Али Баиндура, который, как ястреб, чует добычу и разведал бы, почему некоторые ханы оказывают Сефи-мирзе слишком высокие почести.

Шах встрепенулся и потребовал немедля назвать имена заподозренных.

Но Юсуф был слишком хитер и осторожен: «Да защитит аллах опрометчивых, — подумал он, — и осмелившихся набросить тень на друзей Караджугая или Эреб-хана!» И хан сокрушенно прошептал:

— Великий повелитель множества земель! Аллах не удостоил смиренного Юсуфа открыть твоих врагов. Иначе они давно были бы им задушены. Но… да просветит меня святой Хуссейн, почему в проклятом послании упоминается Гурджистан?

— Говори, хан! И остерегайся набросить черную тень на близких мне! неожиданно грозно произнес шах. — Говори!

— Шах-ин-шах! — пролепетал испуганный Юсуф. — Я… я… Может, приверженцы Луарсаба думают — да отсохнут у них мозги! — что Сефи-мирза освободит своего дядю?

Пораженный шах остановился как вкопанный. «Опять Луарсаб! О аллах, нить всех злодейств тянется из гулабской башни к Давлет-ханэ! Мать Сефи грузинка, а разве единство крови не единство веры? Тогда… разум подсказывает помнить о двух концах нити.