— Не слишком ли вы, ханы, были снисходительны к католикосу? Как осмелился он не признавать ставленника неба, «льва Ирана»?

— Повелитель земель и морей! — осторожно начал Хосро. — Католикос не так виновен — народ не любит царя Симона.

— Народ? Как смеют презренные иметь свои мысли? Почему не выкрасили их кровью реки? Почему не накормили их мясом всех коршунов Гурджистана?!

— Великий из великих, «солнце Ирана», все так и делали. В Кахети почти не с кого брать дань, в Картли все рабаты пустые. Кто не успел бежать — или лишился всего, или уничтожен. Католикос не вмешивался, но Саакадзе еще громче кричал: «Война поработителям! Беспощадное избиение персов! Месть за убийства!» Еще многое кричал проклятый изменник, и народ бросился к нему за спасением. — Хосро мельком взглянул на Иса-хана. — Чтобы сократить бегство неблагодарных гурджи к Саакадзе, пришлось, о милостивый шах-ин-шах, оставить Тбилиси целым. И еще потому, что верный тебе царь Симон боялся царствовать над грудами камней.

— Бисмиллах! Не этот мул боялся, а хитрец Шадиман, ибо он царствует. А вам, ханы, сам аллах подсказал не вступать с турками в войну, ибо сейчас не время, — пусть подождут, когда я завершу задуманное… Если из Гурджистана ушли персидские войска, изменник Ирана умный Саакадзе не допустит турок к Картли. Значит, хотят Саакадзе величать царем? А Симона не любят картлийцы?

— Шах-ин-шах, — быстро сказал Эраб-хан, — здесь уместно вспомнить мудрость поэта:

Шах с удовольствием взглянул на любимца. За шахом все ханы поспешили выразить признательность веселому Эребу.

— Мои уши усладились приятной вестью: картлийцы, не устрашаясь «льва Ирана», хотят величать Саакадзе, сына собаки, царем?

— Нет, шах-ин-шах, — Теймураза, сына шакала.

Шах до боли сжал рукоятку сабли: «Теймураз? Кто для Ирана опасней — он или Саакадзе? Видит аллах — Непобедимый!»

Шах сурово смотрел на Хосро, который в замешательстве молил взглядом Иса-хана о помощи.

Иса-хан обдумывал: «Видит Габриэл, не следует слишком часто касаться Гурджистана. Нет, я не кровожаден и ради наживы никогда не разорял покоренные страны, не уничтожал напрасно чужой народ. Нет! Я, Иса, истый полководец…»

Тут Иса-хан мысленно запнулся: «Да не допустит Мохаммет никого проникнуть в мои мысли!» Увы! Он, Иса-хан, восхищается Непобедимым. Он втайне радуется неудаче Хосро-мирзы пленить Саакадзе. Свидетель Хуссейн, довольно крови! Разве зверства создают славу?

Шах испытующе вглядывался в замолкших полководцев: «Они правы, нельзя отвечать ставленнику аллаха, не отобрав тщательно, как бирюзу, слова».

«А чем плохо, если Саакадзе, сын шайтана, — продолжал размышлять Иса-хан, — захватит трон Багратиони? Чем низкорослый мул Симон достойнее Великого «барса» Георгия?» — И внезапно проговорил:

— Да возвысится величие твое, шах из шахов! Гурджи ждут Теймураза, ибо он Багратиони. Хосро-мирза рожден Багратидом, и, хотя удостоился принять мохамметанство, тбилисцы всегда приветствовали его криками: «Да живет шах-ин-шах вечно! Да бросает на нас благосклонно лучи «солнце Ирана»! Ибо Хосро-мирза прославлял имя грозного, но справедливого шаха Аббаса, справедливо наказывал и защищал, кто заслужил. И духовные люди не отворачивались от мирзы, как отворачиваются от Симона.

— Не хочешь ли ты, муж моей сестры, сказать, — усмехнулся шах, — что самый подходящий царь для Грузии Хосро-мирза?

— Мой великий повелитель, подходящий тот, кого отметит мудрый шах-ин-шах.