А все же боялся. Невольно вздрагивал каждый раз, когда Ткач водил по нему взглядом. Тот у него был тяжелый, странный. Вот говорит он торопливо, весело, а как посмотрит — словно другой человек. И сразу душа в пятки уходит. Позже будто этот морок проходит, но ровно до следующего раза.

Вот и теперь замер Илия на пороге своего кабинета, собираясь с духом. Разговор был нужный, неизбежный. Но не хотелось воеводе сейчас общаться с Ткачом.

А меж тем внутри уже шла беседа, причем самая что ни на есть оживленная. Воевода даже на мгновение разгневался. Это что же за своенравность такая? В его же покоях так самовольничать и приглашать кого-то для тайных переговоров?

Однако стоило Илие заглянуть внутрь через едва приоткрытую дверь, он удивленно закусил губу. Там, кроме самого кощея, никого более не было. Что не мешало Ткачу разговаривать на разные голоса.

— Это неизбежно. Я все равно тебя подчиню.

— Есть русская поговорка. Не говори «Але», пока не перепрыгнешь!

— Тупой идиот! Ты не представляешь, кто я. Я загоню тебя в такие подземелья сознания, где ты будешь мучаться годами.

— Мне-то что? Я уже мертв.

— Но душа? Она у меня. Так-то. Все думают, что я вплетаю в свой хист ваши промыслы, но не задаются вопросом, как именно это происходит. К слову, пока я жив, хист твой жены будет не таким сильным, как прежде.

— Главное, что Ритва жива. И теперь она не умрет.

— Вот по поводу этого я бы ни был так уверен, — хихикнул Ткач, только что гневно выговаривающий себе же. — Да, она стала рубежницей вполне законно. В соответствии с традициями. Но молодые рубежники так неопытны и часто попадают во всякие неприятности. Особенно когда этому способствует кощей.

— Ты не посмеешь!

— Подчинись, и я забуду о ее существовании!

Наступила долгая мучительная пауза. Затем рубежник с горечью произнес лишь одно:

— Хорошо.

Ткач сказал последнее слово и замолчал, горько глядя в пол. А потом неожиданно улыбнулся и потер руки. Илию передернуло от увиденного. По коже побежали мурашки, но именно в этот момент он понял, что сейчас надо взять себя в руки. Воевода распахнул дверь и вошел, стараясь вести себя спокойно и уверенно.

— Михаил, — улыбнулся русый великан.

— Илия, — ответом ему послужила искренняя улыбка словно светящегося от радости рубежника. — Сколько лет, сколько зим. Вот, послал меня князь подчистить за твоим ратником.

Воевода набрал воздуха сказать что-то в свое оправдание, но Ткач тут же отмахнулся:

— Дело житейское. Чего не бывает в большой семье, ведь так? А все, кто под князем, — одна большая семья. Вот… — он вытащил со Слова отсеченную конечность, отделенную столь ровно, будто Ткач орудовал огромным скальпелем.

Воевода не помнил, как выглядели руки Вранового. Но обрубок взял, потому что тот еще хранил крупицы хиста его бывшего ратника. И кивнул, подтвердив хорошо проделанную работу.

— Промысел остался, — ответил Ткач. — Травница и ее приспешница ранены. Но там ничего серьезного, жить будут.

Рубежник быстро пересказал произошедшие события. Он не переставал улыбаться, но вместе с тем в его словах не было места шуткам и веселью. А когда закончил, то скрестил руки на груди, явно довольный собой.

— Про тетрадь не стоило болтать всему Подворью, — сказал Илия, не упустив возможности поддеть оппонента.

— Я… я не говорил, — на короткое мгновение Ткач растерялся, и уверенность покинула его.

— Кто же тогда? Больше там никого не было.