Девушка после операции лежала в индивидуальной палате с зафиксированной на груди рукой. Если Ткач посчитал нужным привести приспешницу сюда, то Травница хотя бы выбила лучшие условия.

Она склонилась над спящей девушкой, погладив ту по лбу. И заодно «пощупала» слабый чужанский хист приспешницы. Как и говорил кощей, действительно ничего страшного. Кроме, разве что, самого важного у женщины — самолюбия.

Инга потерла лоб, и Наташа тут же проснулась. Увидев ее, глаза девушки испуганно округлились, не сразу поняв, кто перед ней. Наталья даже было дернулась, но рука рубежницы продолжала лежать сверху, обездвиживая приспешницу.

— Плохо выгляжу, внучка?

— Плохо, если честно. На свой возраст. Может, даже…

— Довольно, — коротко оборвала ее Инга. — Это все временно. Проклятие сильное, но быстро сойдет на нет. К тому же Врановой мертв. Восстановлюсь.

Наталья отвернулась, но от Инги не ускользнуло, как ее глаза наполнились слезами.

— Он, этот гад, он… отдал мой хист.

— Если промысел не внутри тебя, то не твой. Иногда все случается не так, как мы планируем. С другой стороны, мы живы. А это было сделано зря. Злые женщины помнят обиды вдвое дольше.

Наталья, теперь не сдерживаясь, заплакала.

— Тише, тише, дура, швы разойдутся. Не заставляй меня использовать хист, его и так немного.

— Я уродина! Ты знаешь, что там с плечом?

— Знаю. Я же рубежница. Завтра заберу тебя, полечу мазями, своими травами. Чудес не обещаю, шрам останется. Но это лучше, чем гнить в земле. Тебе даже руку сохранили.

— Ба, ты знаешь, что этот хист должен был быть моим! — повернулась к Инге Наталья, злобно глядя на рубежницу.

— Пыл поумерь. Твои слова свидетельствуют лишь о том, что ты еще не готова быть рубежницей.

— Ба-а-а! — Наталья протянула это почти капризно, совсем как маленькая девочка.

Инга махнула рукой по воздуху, словно хотела раз и навсегда прекратить этот спор.

— И я просила тебя так меня не называть.

— При людях же. Тут никого нет.

— Все равно. Если ты хочешь когда-нибудь стать рубежницей, то начинай вести себя подобающе.

— Я начну. Как только выйду, немного подлечусь — я этого Матвея… — Наталья сжала кулак здоровой руки, показывая, что именно она сделает с рубежником. А Инга всего лишь покачала головой:

— Как это в природе людей… Он спас тебя от спиритуса, хотя не обязан был этого делать. А вчера спас еще раз, когда Врановой мог убить. И никакой кощей бы не подоспел. Но ты помнишь лишь то, что из-за него не стала рубежницей, — пожилая женщина со сморщенным лицом, которая ныне являлась Ингой, укоряюще покачала головой.

Наталья же сердито надула губы:

— Но я же в своем праве… Инга.

— Это правило лишь для тех, у кого достаточно хиста. Для нечисти, рубежников. У чужан нет права.

Говорила Травница холодным ледяным тоном, каждым словом будто пригвождая девушку к кровати. Хотя та и так побледнела, будто лишившись всей крови. Инга не хотела быть жестокой. Она даже по-своему любила единственную внучку, насколько вообще способна любить рубежница ее возраста и опыта. Это люди с годами становятся сентиментальнее, предчувствуя скорую кончину. Рубежники же, напротив, лишаются всего человеческого.

— Ты поняла? — закончила Инга.

— Поняла, — тихо ответила лежащая перед ней чужанка, раздавленная жестокостью.

— Теперь следующее. Итак, повторяю еще раз. Завтра я заберу тебя и быстро поставлю на ноги. И ты будешь тише воды, ниже травы. Более того, поедешь к Матвею и лично поблагодаришь его.