— А кто тогда? — спросил я его.

— Нежить!

Вот тут и Митька отскочил в сторону. Даже опять поднял свою любимую палку. А потом и вовсе выкинул штуку — обнажил зубы. Это что еще за номер?

Только мы с Грыцем стояли в полном непонимании ситуации. Для моего собеседника информация о том, что он нежить тоже стала новостью. Я же разглядывал Грыца будто в первый раз. Ну да, бледноват немного. Но у каждого свои недостатки. Поэтому озвучил вполне резонный вопрос.

— И что?

— Он же неживой, дяденька! — торопливо ответил черт. — Все знают, нежить только трупы ест, да кровь пьет. И больше всего любит жизни губить.

— Вы больные оба, что ли? Грыц стоит, адекватно с нами разговаривает. Да, сначала возникло недопонимание, но сейчас же все нормально. И если для вас колбаса — это трупы, то хрен вам теперь и докторская, и копченая, и даже брауншвейгская.

Как оказалось, моя угроза была страшнее нежити. Вот что-что, а колбасу оба моих приживалы обожали. Впрочем, как и любую жратву. Так или иначе, но Гриша сполз чуть пониже, а Митя опустил палку. Хотя Грыца интересовал другой вопрос.

— Что же я, Матвей, получается, умер?

— Так, это еще не точно. Как известно, даже если вас съели, есть два выхода.

— Еще как точно, — мрачно прокомментировал с дерева бес. — Он же сам говорит, что напали на них не люди. Нечисть. Почуяла ценное, а может и артефакт какой везли. Вот только чужане нечисть перебили. Хотя кто знает, вдруг среди них и рубежник был, иначе бы не одолел. А потом этот вот хист их забрал.

Гриша указал на Грыца пальцем.

— Как это забрал? — удивился я. — Я думал, что после смерти нечисти хист не передается.

— Не передается. Но крупицы его остаются. Вот ту же лешачиху вспомнить. Думаешь, леший не похоронил ее как следует? По канону. Похоронил.

— А лешачиха не нежить? — совсем запутался я.

— Нет. Ей промысел ребенок дал загубленный, а этот из мертвых хист тянул, сам. Потому что жить хотел. Есть разница.

Если честно, я не особо понял. А вот Грыц кивнул.

— Так и есть, жутко жить хотелось, — согласилась, как выяснилось, нежить. — Все лежал, да думал, очень уже не хочется здесь остаться. Да и обещание дал сундук охранять. Честный ратник его нарушить не может.

— Не бьется что-то, — помотал я головой, пытаясь развеять все, что тут наплели. — Он же должен, как ты говоришь, пить кровь и есть трупы. А у Грыца целых четыре рубца и с виду он нормальный. Извини, Грыц, что я о тебе в третьем лице.

Григорий наконец поборол свою трусость и слез с дерева. Он подобрался ко мне и не сводил взгляда с нежити. Словно боялся, что тот сейчас бросится опровергать мои слова.

— Четыре рубца это странно, — согласился Гриша. И сменил тон на суровый, обращаясь к Грыцу. — А годков тебе сколько?

— От этого я не скажу. Я грамоте не обучен, а считать до десятка токмо умею. Отец говорил, что давно пора жениться.

— Хотя чего у него спрашиваю, — махнул рукой бес. — Нежить же может спать веками, пока ее не пробудят.

— Это что, рабочие пробудили Грыца? — удивился я.

— Не только. Он просыпается каждый раз, когда кто-то рядом проходит. Видимо, наказал ему рубежник сундук охранять, вот тот и слушается. Так и слов нахватался, язык выучил. Хотя, тут и хист помог. Но да, если в ком чувствует угрозу, так сразу пробуждается.

Блин, мне бы такое — что-то где-то услышал и бах, английский выучил. Хотя, с учетом того, где я любил кушать — узбекский. С другой стороны и то хлеб. Точнее, лепешка в тандыре. А если скажешь что-то на их родном языке, то и со скидкой. Хотя у меня там и вовсе бесплатные обеды.