— А кто говорил, что не бывает исключений из правил? Бывают. Вот только по всему выходит, что он нежить. Над Грыцем печать странную рубежник повесил, сотник, наверное. Что с ним самим случилось — непонятно. Но раз не вернулся, значит сгинул. А печать вишь как, Грыца подняла. Да и хиста вокруг вдоволь было. И стал он копшей — мертвым охранителем клада.

— И что делать? Так и оставлять его? Он вроде безобидный. Когда рядом нет никого, он вовсе спит. Возбуждается только если кто-то его кладу угрожает.

— Не спит он, — сурово помотал головой леший. — И когда рядом никого, как и положено нежити — лежит мертвым. А вот после — клятва, данная рубежнику, поднимает его. Ведь он обещал охранять, потому и охраняет.

— Батюшко, а делать-то чего? Не оставлять же так все?

— А чего ж не оставить? — ехидно спросил леший. — Не тобой каша сварена, не тебе и расхлебывать.

— Ведь это как-то… неправильно, что ли. Не могу объяснить я толком, батюшко.

— Вот я тебе еще в первую нашу встречу сказал, что ты удивительный человек. Другой бы плюнул и дальше пошел. А ты нет. Есть здесь два выхода. Первый, низложить Грыца.

— В смысле, убить? — похолодело у меня между лопаток.

— Убить ты его не убьешь. Он и так мертв. Низложить — лишить сил, хист отобрать.

— А разве так можно? — удивился я.

— Можно. Только очень сложно. Да и по тебе обраткой ударит. Потому что низложение — против природы. Можно круг создать из рубежников, тогда и проклятие обратное слабее будет. Но опять же, для низложения надобно либо слова нужные знать, либо вещью обладать. Ни того, ни другого у меня нет. И у тебя, посему, тоже. Да и дурной это способ.

— Объясни, батюшко, почему?

— Говорю же, против природы это. Твой Грыц, хоть и мертвый, да поднятый. Причем, в короткое время. Душу на земле он свою сохранил, оттого и разум не утратил. В мертвую тварь не превратился. Хотя тут еще повезло, что рубежник печать такую создал. Мог его и упырем сотворить, тел и хиста хватало. Однако низложишь Грыца — душа навечно на земле останется. Страдать станет, может даже в духа беспокойного опять воплотится, кто знает. Но ничего в этом хорошего для людей, с которым он встретится, не будет.

— Я понял, понял. А второй способ какой?

— Второй способ — обещание с Грыца снять, которое он сотнику дал.

— И что я скажу? Первое слово съела корова, а второе сказал человек? Тьфу-тьфу-тьфу, распечатано, можешь больше не сторожить клад?

— Нет, конечно, — улыбнулся леший. — Я в этом помочь могу. Так под землю сундук тот упрятать, что его боле никто не найдет. Вот только не все так просто.

— Еще бы, — усмехнулся я. — Раз дело касается меня, просто быть не может.

— Печать Грыца твоего рубежная держит. В другое время нежить после смерти хозяина тоже существовать перестает.

— Я думал, что раз рубежник сгинул, то и подпитывать хистом печать некому.

— Так ты не понимаешь, — хлопнул себя по ноге леший и даже поднялся. — Грыц же сам себя на эту печать и завязал. И теперь копша ее и питает своим хистом.

— Замечательно. Батюшко, а ты сам печать ту разрушить не можешь?

— Рубежная печать, — замотал головой леший. — Пусть и в моих владениях. Только рубежник и может разрушить. В лесу, знаешь ли, много чего есть интересного, рубежниками оставленное. Иногда за этими вещами захаживают, другие и вовсе позабыты. Но ничего, лежат, ждут своего часа. Так что решил, Матвей?

— Не знаю, — честно ответил я. — Низлагать Грыца лично у меня ни возможности, ни желания нет. Значит, надо на эту печать посмотреть.

Леший все это время глядел испытывающе.