Я сбросил наушники на шею. Стало не до музыки. Ветер хлестал, дождь – колотил. В кроссовках хлюпало.

– … мать! – донёсся до меня рык Лены.

– Массажный душ! – крикнул я в ответ.

Она, кажется, меня послала. Я уже ничего не слышал и ничего почти не видел – настолько усилился дождь. Вело меня какое-то шестое чувство, не иначе. Где-то под водой угадывался асфальт. Иногда, во вспышке молнии, глаз успевал выхватить фонарь, футбольные ворота. Приметы, позволявшие убедиться, что мы всё ещё на верном пути.

И казалось, что в шуме дождя, в рёве ветра я слышу безумный хохот той твари, что по какой-то непонятной причине облюбовала себе это место.

К дождю добавился град. Острые льдинки секли лицо. Несколько крупных, с голубиное яйцо, ударили в голову, в плечи. А ведь кусок побольше может и убить… Не свалить ли отсюда, пока не поздно, а?

Но только я об этом подумал, как дождь обернулся мокрым снегом. Началась метель.

Я глазам не мог поверить, но действительно: в середине июня шёл снег. Выл ветер. Грохотал гром и сверкала молния. После очередной вспышки погасли фонари.

– Беги! – где-то совсем рядом пророкотал Виталий. – Беги!

Как он сам ещё умудрялся бежать, в этом адском безумии? Несгибаемый мужик просто! Такой и помрёт – не остановится. Эта мысль придала мне сил.

Движение уже не грело. Насквозь промокшая под дождём одежда ледяной коркой прилегала к телу. Зубы стучали. Волосы застыли, уши болели. Уши! Наушники должны хоть чуть-чуть помочь…

А рядом бежала Лена. Стервозина с острым языком и такими нежными на вид ушами. Эх, блин! Ладно, хрен с ним, буду благородным рыцарем!

Я выдернул шнур из наушников, снял их с шеи и сунул влево, кажется, угодив Лене по плечу. Она схватила их, что-то крикнула.

– Уши! – проорал я.

В рот забился снег.

Через минуту нам уже приходилось проделывать путь через сугробы, и всё же мы не сдавались. В глазах темнело. Исчез даже страх, осталась какая-то тупая обречённость. И время от времени раздающийся посреди воя ветра крик Виталия:

– Беги! Беги!! Беги!!!

Не то нам кричал, не то сам себя подбадривал.

– Ляг поспи! – пробился сквозь вьюгу визг чёрта. – Согреешься! Вьюга песенку споёт, да по яйцам у**ёт! Яйца треснут от мороза, из х*я торчит заноза!

Нёс эту чушь и хохотал, взвизгивая. Но в его визжании мне чудился испуг.

Виски сдавило, на веках повисли маленькие сосульки. Уши я уже перестал чувствовать. Руки, горло, лицо – тоже. И ноги. Самое хреновое – что ног я тоже не чувствовал совершенно. А значит, когда они откажут, я об этом узнаю последним… Ну вот, я уже мыслей собственных не чувствую. Кажется, они умирают. Все, кроме одной. Одной, которая бьётся, будто ещё одно сердце: «Беги! Беги!! Беги!!!».

Вьюга оборвалась вдруг, как будто кто-то кнопочку нажал. Я моргнул, и в следующий миг нога, хлюпнув, опустилась на сухой асфальт.

Горели фонари. Таяли сосульки на ресницах.

– Стой! – крикнул я и сам не узнал своего хриплого голоса.

Ни следа снега, ни следа воды. Только в нас, на нас это всё осталось.

Я остановился, тяжело дыша. Лена – та просто упала на колени, уперлась в асфальт ладонями и застонала. Наушники были на ней. Додумалась-таки, умница.

– Сожрал, сучёнок? – проорал Виталий с противоположного конца стадиона. – Накося, выкуси!

Он с диким хохотом показывал два средних пальца куда-то в пустоту над нашими головами.