Узнать Лену было тяжело. Короткие по-мальчишески волосы, бесформенная фигура, лицо обрюзгло. И этот бессмысленный взгляд в пустоту.

– Привет. – Я присел напротив неё на корточки. Протянул руку, вынул один наушник. – Помнишь меня?

– Она не разговаривает, – сказала женщина. – Не шевелится даже… – И заплакала.

Я молча сидел, вдыхая запах безысходности, высматривая в пустых глазах искру жизни.

– Гуляете? – спросил я.

– Редко. Тяжело мне с ней…

– Я помогу.

Женщина не отпустила нас одних, увязалась следом. Кутаясь в шаль, шла в нескольких шагах позади, а я толкал коляску. Смартфон всё так же лежал на коленях Лены, она слушала музыку. Я снова достал один наушник, поднёс к своему уху, скривился:

– Слушаешь всякую дрянь. Ну как тут можно выздороветь, а? Да от этого у здоровых людей мозги в кисель превращаются.

Я высвободил провод, воткнул его в дополнительный разъём своих наушников. Надел их, нажал на кнопку гарнитуры.

– Вот так будет лучше.

Она вернулась – музыка нашего лета. Мои песни-молитвы, которые помогали делать шаг за шагом, невзирая на боль, на смерть, на ад.

Всем привет на небесах

Кто прозрел и всё узнал

Кто понял сам,

Что позор, а что полёт.

Что дорога заберёт…

Я свернул к знакомой калитке. Кажется, женщина, идущая сзади, что-то спросила, но я даже не повернул головы. Что я мог ей ответить? Что я мог ответить хотя бы себе?..

Коляска нехотя катилась по разбитому асфальту.

– Помнишь? – шёпотом спросил я, зная, что никто меня не услышит. – Наше место. Мы отбили его. Оно твоё и моё. Наше. Ты ведь не остановилась, я помню. Может, ты и сейчас бежишь. Кто тебя остановит!

Я аккуратно ввёл коляску в поворот. Краем глаза заметил, что женщина, поотстав, продолжает идти за нами. Кроме нас на площадке не было никого. И я ускорил шаг. Ещё и ещё. А потом перешёл на бег.

Кажется, эта женщина что-то кричала. А я всё разгонял и разгонял коляску, слушая, как всегда, своё дыхание, своё сердце, свой шаг и свою музыку. На повороте всё это слилось воедино. Смартфон скатился с ног Лены, упал на асфальт и разбился.

Я смотрел на её руки. Они безвольно лежали на подлокотниках. И я побежал быстрее.

Мы дважды с ней добежали до самого ада. А если возможно такое, то должно быть возможно добежать и до другого места. Совсем другого, где всё несправедливое можно исправить. Где каждому воздастся по заслугам. Где тот, кто ни на секунду не остановился, получит право просто бежать дальше, а не гнить в тюрьме за преступление, которого не было.

На прямой я разогнался так, что ветер начал глушить музыку. Это была какая-то немыслимая скорость, учитывая то, что я ещё толкал коляску. Но я толкал её не один, нас всегда было трое, и сейчас – тоже. Двое из нас были куда сильнее меня.

Я понимал, что в следующий поворот нам ни за что не войти на такой скорости. Коляска перевернётся, Лена рухнет на асфальт, и всё…

Но я бежал всё быстрее, глотая ветер, глотая слёзы, не собираясь останавливаться, пока бьётся сердце. Ветром с головы сорвало наушники – я не обернулся.

Поворот. Я напряг руки. Коляска, будто живая, принялась выворачиваться, крениться. От наклона рука Лены шевельнулась. Всего лишь от наклона, но вдруг…

Я моргнул. И один слайд сменился другим.

Не было никакого поворота. Мы бежали по прямой. Длинной белой прямой дороге, которая уходила далеко вперёд, к ослепительно ярком свету.

– Вот видишь! – выкрикнул я. – Мы смогли! Мы сможем всё, что только захотим теперь!

Кто-то бежал впереди нас.