– Ваша милость, стоянку б сделать не мешало, поломки починить, провиантом, водой запастись – в бочках почти что всех дны повыбивало.

– Куда ж пристанем?

– А вон к той земле, – воткнул Чурин свой толстый палец в горизонт, где маячил зыбко длинный серый берег.

– Что за земля? Местоположение галиота определил?

– Японская земля, ваша милость. Оно-то, знаю, худо к той земле приставать, да уж где беда, там и Бог – может, пронесет, смилостивятся косоглазые, дадут пристанище.

– Сомневаюсь, – покачал головой нахмурившийся Беньёвский. – Нельзя ли без стоянки обойтись?

Чурин капризно воскликнул:

– Да никак не можно, говорю тебе! С такелажем таким да без воды много не наплаваешь, а таперя на пятьсот миль на юг одна Япония лежит – негде исправиться. Что ж, думаешь, не ведаю я об ихней зловредности? Еще в прошлом годе в Охотске толковали, что изверги сии двух гишпанских судов команды тирански замучили, насмерть истерзали. Так ведь то ж латиняне были, а мы под аглицким флагом идем – авось пропустят, и такое случалось. Рискнем, ваша милость! Кто смел, к тому деньги в карман сами скачут. Прикажи пушки изготовить, фузеи да сабли команде раздадим. Затеят гадость какую узкоглазые – мигом острастку им учиним. Народ у нас крепкий, бывалый.

Беньёвский без удовольствия выслушал предложение штурмана, но согласно кивнул головой:

– Правь к берегу, ищи подходящую бухту.

И Чурин, загребая косолапыми ногами, пошел отдавать команду.

Беньёвский же мужиков и офицеров собрал, сообщил им о решении своем, всем приказал, если явятся на корабль японцы, о вере своей и народности не говорить, молчать или на флаг показывать британский. Винблану и Батурину велел привесть в готовность все три корабельные пушки. Панову, Хрущову и Степанову тихонько приказал носить оружие из арсенала корабельного и складывать в кают-компании.

Галиот ожил, зашевелились люди. Кое-как поставив паруса и отдраив палубу перед возможной встречей с японцами, мужики стояли и смотрели на приближающийся берег.

– А чего ж, братцы, пушки-то чистить зачали? – простовато полюбопытствовал угрюмый Сафронов Петр. – Али японцам салютовать готовимся?

– Дурак ты, Петр! – веско ответствовал ему Спиридон Судейкин. – Не видишь разве, что не для потехи чистят? Господа наши Японию, видать, воевать собрались, после чего присоединят ее к венцу российскому и тем сыщут себе прощение Екатеринино. Нас же поставят на островах губернаторами для соблюдения спокойствия и казенной целости.

Григорий Волынкин, обстоятельный, знавший, что его уважают, а поэтому державшийся с достоинством, слова Спиридона опроверг:

– Мели, Емеля! Оружие затем готовят, что японцы иноплеменников не жалуют и даже на землю свою ступить не дают, а нарушившего их обычай казнят немилосердно.

Мужиков известие такое взволновало, зашумели:

– А за каким же хреном мы к берегу тому правим?! Чего мы у тех изуверов не видали?

– Из прорубя да в полымя угодить! Вот те раз!

– Не желаем мы такой стоянки! Пущай назад, в море повертают!

К гоношащимся, шумящим мужикам Чурин подошел, строго цыкнул:

– А ну-кась, языковерченье свое враз умерьте! Не вам, сиволапым, решать, причаливать али нет! Повиноваться дело ваше, – и добавил немного мягче: – Не тронут нас япошки, не боись. Мы их не токмо пушками, но и сморком своим отпугнем. Нам ли сей мелюзги страшиться?

Мужики приободрились и на приближающийся берег уже с любопытством смотрели.

– А с чего ж у них, братцы, обычай такой душегубский завелся? – задумчиво спросил Михайло Перевалов.