Не было никакой нежной прелюдии. Все смела страсть. Рейф голодным поцелуем впился ей в рот и, не обращая ни малейшего внимания на ее сопротивление, почти силой заставил ее разжать упрямо сомкнутые губы. Теперь он мог пустить в ход язык…

Рейф почувствовал дрожь в ее теле. Она была вся огонь, и больше никакого льда — как и обещал ее возбужденно-хрипловатый голос. Она как будто даже приветствовала его вторжение: отзывалась на напор языка, льнула к нему, вместо того чтобы отталкивать.

У нее был завязан шарф вокруг шеи. Этот шарф мешал ему. Повозившись секунду с узлом, он развязал его и отбросил в сторону.

Ощущение тончайшего шелка, скользнувшего по коже, вызвало еще одну волну дрожи у Дженни. Рейф заменил шелк теплом своих губ, и она застонала от удовольствия. Легкие, как летний бриз, поцелуи прошлись по ее шее. Язык прикоснулся к атласной коже, лаская ее идеальную гладкость.

Дженни казалось, что каждая клеточка ее тела вдруг ожила, загорелась желанием, стала чувствительной к малейшему прикосновению. Тепло его рук обжигало Дженни, когда он просунул их под ее блузку, выбившуюся из юбки. Шероховатые ладони гладили ее обнаженное тело, оставляя след наслаждения везде, где он прикасался.

А Рейф все продолжал целовать ее; один поцелуй переходил в другой, словно он надеялся выпить ее до дна, переполниться ею до краев. Чувственные ощущения затопили ее. Слишком многое можно было узнавать на ощупь — шелковистую, горячую влажность его языка, упругую мощь его тела, так тесно прижатого к ней, рытый бархат небритых щек, приятно покалывавший ей пальцы. Она обвила его шею и зарылась пальцами ему в волосы, с восторгом перебирая тугие завитки.

Плывя в тумане ощущений, Дженни едва замечала, что Рейф опустил ее на кушетку напротив рабочего стола. Способность мыслить ей отказала, ее вела одна страсть. А потому ее больше восхищало и тревожило его сильное тело, нежели сомнения в мудрости их поступка.

Он пристроил одно колено между ее ног, усилив и без того опасную интимность их объятия. Она ощущала каждый дюйм его мускулистого тела на ее, по-женски мягком, податливом.

Задыхаясь от возбуждения, она принялась лихорадочно расстегивать пуговицы на его рубашке. Одним молниеносным движением он сдернул с нее пуловер. Она едва успела сделать вдох, как он уже снова целовал ее, целовал так, как она и хотела — сначала натиск губ, потом языка. Пока длился поцелуй, он справился с последними двумя пуговичками на ее блузке и распахнул на груди белый хлопок, впервые открывая ее для себя.

От мучительного желания ощущать его руки на своем теле у Дженни сжималось все внутри. Она закрыла глаза и вздохнула от удовольствия, когда он накрыл тончайший шелковый бюстгальтер ладонями и погладил заострившиеся соски. От чувственности этого движения она судорожно ахнула. Не останавливая дьявольской магии прикосновений, он наклонился и с поцелуем вдохнул в себя ее следующий восторженный выдох.

Ничего подобного Дженни не приходилось испытывать в жизни. Наслаждение пробегало дрожью по позвоночнику, а извечное женское вожделение поднималось из глубин ее существа. Но это было больше чем просто физическое влечение. Это был ключ к ее сердцу, дорожка к самому центру ее души. Это была любовь.

Но у нее не хватило времени поразиться своему открытию, потому что рот Рейфа бросил ее в очередную волну чувственного океана. Оторвавшись от ее губ после их бесконечного утонченного поцелуя, Рейф провел щекочущий, будоражащий след по ее шее вниз, к ключицам. Предвкушение спиралью закручивалось в ней тем сильнее, чем ближе его губы спускались к ее груди. Рейф приподнял голову ровно настолько, чтобы его рот оказался прямо над одним из изнывающих в ожидании сосков. — Предвкушение сменилось жгучим наслаждением, когда его язык обжег пламенем ее грудь, увлажнив шелк бюстгальтера.

Дженни сейчас не сказала бы, кто она и где находится. И ей было все равно.