Мимо прошли, держась за руки, две женщины; болтающиеся на плечах сумочки били их по бокам. «Сумочка!» — подумала она с громадным облегчением, и ее рука потянулась к ремешку на плече. Сумочка расскажет ей все — кто она, где она живет, какого цвета губной помадой пользуется. В сумочке наверняка лежит бумажник с идентификационным жетоном, водительским удостоверением и кредитной карточкой. Она вновь узнает свое имя, год рождения, марку машины, которую она водит — если, конечно, она водит машину. В сумочке лежит вся тайна ее жизни и все, что ей оставалось сделать — это открыть сумочку.

Как оказалось, единственное, что ей оставалось делать — это найти сумочку!

Надев туфлю, она откинулась на бледно-зеленую дощатую спинку скамейки и осознала то, что знала уже давно, но в чем боялась себе признаться: у нее не было сумочки. Какие бы опознавательные знаки ни несла она с собой, когда началась ее странная одиссея, теперь этих знаков у нее не было. Просто для очистки совести она внимательно оглядела все вокруг того места, где сидела, осмотрев один, а затем и второй раз траву около скамейки. Она даже несколько раз обошла скамейку, снова ощутив на себе подозрительный взгляд черной няньки, которая усадила-таки свою подопечную на ближайшие качели. Джейн улыбнулась темнокожей женщине и пошла прочь, поймав себя на мысли, что, собственно говоря, причин улыбаться у нее не было. Когда через несколько секунд она оглянулась, то увидела, как нянька уводит из парка громко протестующее дитя.

— Да, кажется, ты ее не на шутку напугала, — сказала она вслух, ощупывая свое лицо в поисках какого-нибудь уродства. Уродства она не нашла, но, следуя методике Брайля, продолжала читать черты своего лица.

Лицо узкое, овальное, скулы высокие, выступают, может быть, несколько больше, чем следует, брови широкие и неухоженные. Нос маленький, ресницы подведены тушью, тушь наложена неровно и неумелой рукой. Может быть, она терла глаза и тушь прилипла к одним ресницам, отстав от других? Может быть, она плакала?

Джейн повернула голову и деревянной походкой вышла из парка. Не обращая внимания на красный свет и уличное движение, она кинулась к банку на углу Бикон-стрит. Она забарабанила в стеклянную дверь, привлекая внимание менеджера — преждевременно облысевшего молодого человека, — голова которого, казалось, была слишком мала для остального туловища. Она заключила, что он менеджер из того, что на нем были костюм и галстук и он являлся единственным мужчиной в помещении, где было полно женщин.

— Я прошу прощения, — вежливо сказал он ей, приоткрыв дверь ровно настолько, чтобы просунуть в образовавшуюся щель кончик своего длинного носа, — но уже пятый час, а мы закрываем в три.

— Может быть, вы знаете, кто я? — в отчаянии спросила она, удивившись вопросу, который она не хотела задавать.

По тому, как мужчина нахмурил брови, стало ясно, что он расценил ее вопрос, как требование особого к себе отношения.

— Мне действительно жаль, — произнес он, и в его голосе явно послышался металл. — Я думаю, что если вы придете завтра, то мы сможем уделить вам внимание. — Он улыбнулся, упрямая складка вокруг его губ ясно говорила, что дискуссия окончена, и он направился к своей конторке.

Джейн осталась по эту сторону стеклянной двери, она стояла, уставившись на кассирш до тех пор, пока те не начали перешептываться. Может, они знали, кто она? Если это было и так, то скоро они потеряли к ней интерес и, понукаемые шефом, который при этом бешено жестикулировал, вернулись к компьютерам и балансовым ведомостям, совершенно забыв о самом факте существования Джейн.