Конечно, других значимых факторов тоже немало — тут и происки сверхдержав, соперничающих на мировой арене, и чьи-то денежные, нефтяные или политические интересы… Все правда, все так. Но вовсе не это заставляет живого человека обматываться взрывчаткой и дергать запал в людном месте. Для того чтобы победить инстинкт выживания, нужно что-то посильнее. Надо верить: там — твои враги! Не важно кто — женщины, старики, дети… Враги — и все. Любой террористической организации всегда нужна некая идея, иллюзия справедливости для оправдания своих действий — мы, мол, не просто так стреляем или взрываем, мы боремся за права угнетенных! И нередко бывало, что террорист вырастал в фигуру героическую. Ему ли, историку, не знать об этом. Чего стоят хотя бы наши Желябовы-Перовские-Гриневицкие-Засуличи… Ладно бы еще только в советских учебниках их представляли в выгодном свете, тут-то все понятно — с царизмом боролись, «враг моего врага — мой друг», но ведь и для своего времени они были героями! Для определенного слоя, конечно, но — были. И шли в революцию студенты и молодые восторженные барышни, и стреляли в полицмейстеров, попадали на каторгу, а то и на виселицу… — и вот вам карательные экспедиции, казаки с ногайками, и «столыпинские галстуки» из пеньковой веревки. А потом всех — и правых, и виноватых, и даже тех, кто случайно рядом оказался, — захлестнула такая кровавая волна, что до сих пор никак не выплывем. Двадцатый век стал настоящей трагедией России, куда там бедствия Смутного времени или монголо-татарского ига!

Максим вспомнил бабушку Конкордию Илларионовну с ее тонкими, аристократическими руками, изуродованными артритом и годами тяжелой работы, с неизменной беломориной в зубах. Вот бы кого порасспросить! Живой свидетель истории… Родилась еще в конце девятнадцатого века, а скончалась в конце восьмидесятых двадцатого. Он как раз в армии служил. Наверняка ей было бы что рассказать о своей долгой жизни, о том, что в учебниках не пишут. Хоть и трудилась бабуля регистраторшей в поликлинике и в графе «происхождение» всегда писала «из рабочих», но слишком уж презрительно она поджимала губы, когда по телевизору показывали первомайские демонстрации или парады на Красной площади в день Седьмого ноября. Только раз, когда крутили старый фильм про чекистов, Конкордия Илларионовна обронила:

— Не так это было. Совсем не так!

— А как? Расскажи! — пристал тогда еще маленький Максимка.

— Не мешай! Иди уроки учи! — отрезала бабушка, и такая ненависть плескалась в ее в глазах! Потом смягчилась и добавила: — Незачем тебе знать об этом, мой ангел.

Больше она никогда не говорила о своем прошлом, но, видно, было ей что прятать, о чем молчать, оберегая себя и близких…

Максим передернулся, как от озноба. Он сидел все в той же позе, подобрав ноги под себя, как будто боялся шевельнуться, не замечая, что руки и ноги давно затекли от неподвижности, смотрел на диск луны, почему-то отливающий багровым цветом, будто кровью окрашенный, и думал о том, что сейчас он, кажется, понял главное: Король Террора и в самом деле есть.

И сейчас он где-то совсем близко.

А в соседней комнате крепко спала Наташа.

На этот раз сон не пугал и не мучил ее.

Наоборот — рождал в душе чувство радостной уверенности и покоя.

Она гуляла в большом цветущем саду по дорожкам, вымощенным желтым камнем.