Первые две были безуспешны — как только он пытался что-то переделать в тексте, руки переставали слушаться, в глазах начинало мутиться так, что ни слова прочитать невозможно, а приступ жестокой рвоты буквально выворачивал наизнанку. Брр, прямо вспоминать противно!

И теперь он даже курсор передвигать боялся. Удивительное дело — просто читать, щелкая клавишами «PgUp» и «PgDn», можно совершенно безболезненно. Правда, что толку-то? Еще раз ознакомиться с собственным гениальным творением, будь оно неладно?

«Автар спал, скорчившись на холодном каменном полу, когда ржавый замок пронзительно заскрежетал и тяжелая дверь чуть приоткрылась.

— Вставай, чародей! Радуйся и славь милосердие и справедливость вейса Уатана!

Колдун поднял голову. Двигаться было тяжело, и не только из-за цепей, сковывающих руки и ноги. Он давно потерял счет дням своего заключения, но чувствовал одно — холодный камень подземелья вытянул из него почти все силы. Еще немного, и никакое милосердие не спасет… Поздно будет».

Знакомые строчки как будто дразнили его. Максим помнил прекрасно, что именно этот эпизод он писал, притулившись на уголке кухонного стола в Верочкиной квартире. Как же давно это было! Почти два месяца назад, наверное. В другой жизни. Верочка еще, помнится, заглядывала через плечо, торопила — они в тот день собирались пойти в кино, — спрашивала, какую кофточку лучше надеть, а он сердился, что мешает. Не всерьез, конечно, но все-таки — сердился. Максим услышал собственный голос:

— Ну подожди ты, Белка! Не лезь с глупостями. Хоть мешок на себя надень, только дай поработать.

Запоздалое чувство вины огнем обожгло его душу. Если бы знать заранее, что будет дальше, разве так он разговаривал бы с ней? Да к черту эту проклятую работу! Ни на минуту бы не отпустил от себя.

Максим потянулся за Верочкиной фотографией, взял ее в руки, как будто ища у нее поддержки.

— Вот видишь, что получается? — сказал он — и тут же осекся. Совсем не эту фотографию он поставил здесь вчера, любовно и бережно поместив под стекло в рамке! Яркие краски померкли, изображение как будто подернулось темной вуалью. Общие контуры еще можно различить, а вот черты лица, глаза, улыбка — все это уже скрыто.

Он еще пытался уговорить себя, что это просто брак, некачественная проявка и печать, по какая-то часть его сознания знала точно — брак здесь ни при чем. Верочка действительно пропала из этого мира и теперь уходит все дальше и дальше.

А он ничем не может ей помочь.

Наташа возилась на кухне, весело напевая. Пирог с яблоками зачем-то печь затеяла… Сто лет уже не готовила — так разве что, по необходимости, в основном обходясь полуфабрикатами из ближнего супермаркета и странной птичьей едой вроде мюсли. Оно и понятно, конечно, — времени у нее мало, если выпадет свободная минутка, то жалко тратить ее на стояние у плиты. Максим даже удивился, когда сестренка вдруг отправилась на рынок, притащила две сумки с разными вкусностями и теперь вдохновенно творит. Уже исходит паром кастрюля борща, и знаменитый бефстроганов, который еще мама готовила и ни с кем не делилась рецептом, шкварчит в глубокой сковороде, распространяя умопомрачительный аромат, а теперь вот еще и пирог! Что это с сестренкой? Неужели влюбилась?

В другое время Максим бы только порадовался за нее. Но теперь думал об этом как-то отстраненно, будто о чем-то незначащем и уж точно не касающемся его лично. Он чувствовал себя отгороженным от остального мира, будто хомячок, посаженный в стеклянную банку, — вроде вот она, свобода, совсем рядом, но протяни лапку — и сразу наткнешься на незримую, но прочную преграду.

И похоже, выхода у него нет.

Где-то совсем рядом затренькал мобильный телефон.