Лифт остановился, и автоматические двери открылись, а они все не могли оторваться друг от друга, пока не сообразили, что и вправду уже дома. Наташа опомнилась первая, поправила растрепавшиеся волосы и аккуратно вытерла размазанную помаду в уголке рта.

— Все, приехали! — сказала она.

И вышла из лифта первая. Только вот направилась почему-то не к своей двери, а в другую сторону.

Перепутала, наверное.

В квартире у Армена было темно и прохладно, несмотря на жаркий и душный летний вечер. Они вошли тихо, не сказав друг другу ни слова, будто заговорщики. Зачем говорить, когда все и так ясно? Не стали зажигать свет, не раздвинули тяжелые бархатные шторы на окнах…

Широкая двуспальная кровать приняла их в свои белоснежные объятия. Армен еще порадовался, что утром поменял простыни.

Эта мысль мелькнула в сознании — и исчезла, как отголосок той, другой жизни, повседневной и рассудочной жизни, где имеют значения деньги и машины, чиновники из московского правительства, налоговая инспекция и вороватые продавцы. Закрыв за собой дверь спальни, они как будто оказались в ином мире, где все утонуло в омуте желания, и время умерло. Остались только прерывистое дыхание и быстрый, ласковый шепот в тишине:

— Милый…

А Максим гнал машину вперед по ночному шоссе. По обеим сторонам дороги сверкали разноцветные огни, но для него они давно слились в единую переливчатую гирлянду, как лампочки на новогодней елке. Он совершенно не представлял себе, где находится сейчас, просто ехал и ехал вперед.

Как будто пытался убежать от себя самого — и не мог.

К ночи пошел дождь, и холодные струи заливают ветровое стекло. Дорога стала скользкой и блестела, словно черная атласная лента. Один раз машину слегка занесло на повороте, но Максим справился с управлением. Может, если бы это случилось днем, в потоке машин, то и врезался бы в кого-нибудь, но ночью, на пустой трассе… Руки и ноги действовали автоматически, слаженно, почти без участия сознания.

В первый момент Максим даже пожалел об этом. Он слышал о том, что хороший водитель может удержать руль в любом состоянии, но не думал, что и к нему это тоже относится. Автомобильная авария вдруг показалась ему совсем неплохим выходом из создавшейся ситуации. Боль, грызущая сердце, словно змея, не отпускала ни на минуту, и прекратить ее — любой ценой! — было единственным, что ему еще хотелось. А что? Наташка уже не одна на свете. А у него не осталось ничего такого, ради чего стоило бы жить. И скоро ведь будет еще хуже… Король Террора уже при дверях.

Он вспомнил картинки, мелькавшие на экране монитора, — и содрогнулся. Разве стоит жить в таком мире, где происходят ужасные вещи — и ничего нельзя поделать с этим? Мирно блеять, как барашек в стаде своих собратьев, заранее приуготовленных на заклание, и надеяться, что в этот раз не меня?

К черту.

Максим включил магнитолу. Пропадать — так с музыкой! Знакомый хриплый голос взревел на весь салон:

Как там оказалась именно эта кассета? Максим всегда любил Высоцкого — но не эту песню. Чудился в ней какой-то запредельный надрыв, отчаяние… И вместе с тем вызов судьбе.

А вот сейчас слушал — и казалось, что песня эта про него самого.

Казалось, живая душа — безмерно талантливая, мятущаяся, расхристанная и пьяная — кричит, плачет, молит о чем-то… В этот момент Максим даже позавидовал богемным собратьям, которые каждый день заканчивают, а иногда и начинают обильными возлияниями. Сам он полагал, что пьющий писатель ничем не отличается от пьющего дворника, а метания мятежной души — всего лишь отговорка. Но вот сейчас с удовольствием бы оприходовал! Если черную пустоту, пульсирующую болью, можно залить водкой — то ура сорокаградусной.