Труднее всего мне было смириться именно с ее невероятной женственностью. Жаль, что она не появилась у нас еще в Берлине, она бы заткнула за пояс всех красоток Кройцберга. Я так и видела их спортивные шапки, шарфы ручной вязки и практичные сапожки, тогда как Аннунген обожала босоножки на высоком каблуке с ремешками, которые завязывались над щиколоткой и стоили в Каннах целое состояние. Я чувствовала, что у Франка было немало счетов, касающихся именно подобных вещей. И мысленно похвалила его за то, что он ни разу мне на это не пожаловался. Вообще, должна сказать, что лояльность и спаянность этой супружеской пары были достойны восхищения. Мне было стыдно, что я оказалась одной из тех женщин, одной из будничных привычек Франка, которые осложняли их брак.

Во время остановок Аннунген покупала нам воду и сладости. Она взяла на себя мои обязанности и следила за тем, чтобы в термосе всегда был горячий кофе. Утром она готовила нам в дорогу бутерброды, чтобы мы в любую минуту могли остановиться и поесть. И доставала из салфеток вкуснейшие лакомства.

После того как мы проехали испанскую границу, она, не дожидаясь вопросов, начала опять рассказывать о Франке. Я этого боялась. И вместе с тем вся поверхность моего мозга словно покрылась присосами, ловя подробности. Аннунген и раньше знала, что Фрида была немного знакома с Франком, поэтому Фриде было легче, чем мне. И меня это раздражало. Меня вообще раздражало, что мне приходится нести тяготы и играть какую-то роль, чтобы не выдать себя, тогда как они обе чувствовали себя совершенно свободно. Раздражало, что я должна писать, тогда как Фрида могла делать все, что ей хочется.

Но еще хуже было, если я не могла писать и должна была все свое внимание сосредоточивать на том, чтобы не забыть того, что мне следует записать. Когда же все было спокойно и я могла делать записи, у меня появлялись мысли, которые и записывать-то не стоило. Или бывало, что Аннунген говорила без передышки. О Франке! А если я чего-то и не могла делать под ее болтовню о нем, так это делать записи.

То, чего я не могла сделать из-за столь тесного общения со своими спутницами, значительно ухудшило качество моей жизни, если можно так выразиться. Как раз когда это качество было далеко от идеала, насколько я помню, я все-таки сумела, если не обрести покой, то восстановить равновесие. Для этого пришлось разумно использовать свои силы. Неожиданно я поняла, что Аннунген живет совершенно иначе. Она не берегла сил и не мучила себя горем или ревностью и, тем не менее, завидным образом держалась на плаву. Как это у нее получалось?

После ланча я сидела в машине и думала о том, что Фрида поручила мне проинтервьюировать Аннунген, чтобы узнать как можно больше о Франке. Потому что действие романа должно было оправдать его название. Часто названия вызывали во мне чувство, будто я смотрю на сухой фонтан, который неожиданно начинает бить, и солнце расцвечивает его всеми цветами радуги, а я при этом остаюсь пассивным наблюдателем. Или оно казалось музыкой, завладевшей моей душой. Она внезапно обрушивалась на меня, мне не хотелось защищаться, и не было в этом иного смысла, кроме живущей в том названии поэзии. Например, «Послеполуденный отдых фавна».

— Кто остался с твоими детьми? — спросила я, считая, что это хорошее начало для интервью.

Наступила мертвая тишина. Покрышки шуршали об асфальт, шумел ветер.

Аннунген наклонилась вперед, прикрыв голову руками, и издала какой-то приглушенный звук.

— Прости! — быстро сказала я.