— Это должно служить утешением для таких, как я?

— Нет, напоминанием.

— Рильке мог бы сказать это короче, тогда бы это было легче запомнить.

— У тебя есть предложение?

— Человеку важнее быть способным любить, чем быть любимым!

— Скажите! Какая ты сегодня уступчивая! — Она усмехнулась.

— Этот Гюнтер не смог заставить тебя согласиться с тезисом Рильке. Скорее, наоборот, — заметила я.

— И, разумеется, не бесплатно.

Неожиданно между нами не осталось никаких разногласий. Только смех.

— Расскажи поподробнее, — попросила я.

— И ты все стерпишь?

— Да.

— И не будешь прерывать меня глупыми вопросами?

— Нет.

— Я позвонила ему и спросила его, где он находится.

— Сидя в баре?

— Ты можешь помолчать или нет?

— Молчу-молчу.

— Я сидела в этом скучном, пустом баре и позвонила Гюнтеру. Он как раз только что пришвартовался и разогрел на примусе банку тунца. Сказал, что ждал меня. Я даже забыла, какой у него хриплый голос. Поднимающийся из глубины. Из чрева большого города или из речного ила. От этого у меня внизу живота вспыхнула искра. Или она вспыхнула в мозгу. Когда такое случается, от одного до другого не так уж и далеко. Он объяснил, как мне найти его причал и судно «Юнгфрау Мария».

Мне захотелось прокомментировать название судна, но я вспомнила наш уговор. Кроме того, мне хотелось узнать, сам ли он придумал это название.

— Когда такси остановилось, он стоял у поручней, — продолжала Фрида. — Пока мы были на глазах у людей, Гюнтер немного робел. На пристани стояли два человека и с любопытством глазели на нас. На меня. Но, когда мы спустились в каюту, он изменился. Мы были как старые знакомые. В каюте пахло горючим, которым пользуются такие суда. Все было крепко сколочено и привинчено. Стол, стулья, койка, кухонный столик, полки и примус. Внутри все было коричневое, только разных оттенков. Кроме четырех оранжевых кружек, висевших на медных крючках под полкой. Он открыл бутылку красного вина и налил в две кружки. Мы сели против друг друга. Столешница была такая маленькая, что мы то и дело касались друг друга, и на столе и под столом. Мы немного посмеялись над этим. Когда мы выпили, он отставил свою кружку и взял мое лицо обеими руками. Света от керосиновой лампы почти не было, я не могла видеть его глаза. Но чувствовала тепло его рук. Я не спеша развязала на нем шейный платок. Он закрыл глаза и не противился. Кончиками пальцев я провела по контуру его губ. Верхняя губа немного выдавалась вперед. Выбрит он был небрежно. Может, он брился как раз, когда я позвонила. Свежая царапина на щеке навела меня на эту мысль. Я сидела и ощупывала его лицо, как слепая, пытавшаяся понять, как выглядит человек, которого она любит. Ведь я уже все знала. Знала, зачем приехала. Не для того, чтобы сохранить его на утро или на следующую неделю. Или на год. Не затем, чтобы съехаться с ним в одной квартире в целях экономии. И не затем, чтобы кто-то из нас мог сказать: «А теперь пошли домой», если мы где-нибудь были вместе. Мне он был нужен сейчас! И этого было достаточно. Думаю, он уже довольно давно не принимал душ. Конечно, он мылся, но все-таки от него пахло судном. А может, запах судна всегда сопутствует тому, кто на нем живет.

Фрида поднесла к лицу рукав жакета, понюхала и кивнула.

— Этот запах вызвал во мне чувство, которым я не злоупотребляю по будням. Нежность. Она не имеет никакого отношения ни к этому человеку, ни к любовному акту. Она присутствует во мне постоянно. Как ощущение или как цитата из книги, которую я плохо помню. Я не могла бы восстановить ее в памяти, и это было неподходящее время для сложной умственной работы или рефлексий.