Компания мальчиков с криками бежала по краю набережной. Я поджала ноги, чтобы они, споткнувшись о них, не свалились в воду. Спасение на водах сейчас выглядело не особенно привлекательно.

— Его выбросили из дому, когда ему было двенадцать, — продолжала она. — Это меня не растрогало. Я имею в виду, что мне известна история Санне Свеннсен. Но я поняла, что моя симпатия была бы ему приятна. Некоторые мужчины обладают завидной способностью проявлять сентиментальность, не смущаясь, даже если это звучит патетично.

— Патетично? Но это же ужасно, когда тебя выбрасывают из дома в двенадцать лет!

— Ну вот, пожалуйста! Ты позволяешь растрогать себя. Да, история Гюнтера похожа на все описания несчастного детства у Гюго, Достоевского или, скорее всего, у Диккенса. Ничто не бывает столь трогательным, как разбитое детство взрослого мужчины. Но Гюнтер ведь реальный человек. Кстати, я никогда не слышала, чтобы ты жаловалась на свою историю.

— Она не так интересна.

— Потому что тебе стыдно?

— Может быть. Но она не играет никакой роли в том мире, в котором мы живем.

— Ага, человек все-таки способен увидеть себя в общей перспективе, — сказала Фрида.

Я не была настроена обсуждать с нею свои способности, и потому спросила:

— Вы договорились о чем-нибудь? О новой встрече? Ведь мы едем вдоль Рейна.

— Договорились? Нет! О чем мы могли договориться?

— Но у тебя есть номер его телефона?

— Да. Но я уже использовала отведенное мне жизнью время на свидание с Гюнтером.

— Как ты можешь быть такой… такой легкомысленной? Как будто это пустяки. Это был для тебя пустяк?

— Важный пустяк. С предсказуемым концом.

— Ты меня пугаешь своим цинизмом.

— Почему я должна месяцами оплакивать Гюнтера, когда могу радоваться тому времени, что мы были вместе?

На соседней скамейке сидела, покачиваясь, маленькая ворона. Она делала ритуальные кивки всем телом. Словно никак не могла решиться, взлететь ей или нет. На зелень и синеву легли розовые сумерки. Я никогда не видела ворону такого цвета. Все дело в свете. Свет изменяет все во всем мире.

— Я тебя не понимаю, — сказала я.

— Человек свободен! Нельзя коллекционировать людей, как коллекционируют почтовые марки. Нельзя хранить их впрок, обмениваться ими или продавать. Можно только радоваться им в то время, пока ты можешь присутствовать в их жизни.

— И что же он делал потом? — История Гюнтера возбудила мое любопытство.

— Когда потом?

— После того, как его выгнали из дома.

— Он украл грузовой велосипед и начал скупать утиль. Знаешь такие велосипеды с большой корзиной впереди? Первую зиму он ночевал в чулане у одного взрослого старьевщика, которому за это разрешалось пощупать его, — сообщила Фрида.

— Такое должно быть наказуемо, — пробормотала я.

— Оно и есть наказуемо, если суметь это доказать, — заявила она.

Седой, полноватый человек сидит в кресле директрисы и смотрит на девочку, стоящую у письменного стола. Он поднимает руку и что-то говорит.