Александр Ильич вскочил с кресла, плюхнулся на диван к Якушеву, вцепился руками в его клетчатую фланелевую рубашку, тряхнул, как следует, и прошипел:

– Я хочу знать правду, слышишь! Немедленно и всю, до самого донышка! И ты мне непременно все расскажешь, потому что Галкины беды начались именно с тебя, Якушев!

– Оставь его, Саша, он после инфаркта… – Руки якушевской жены, которые оказались неожиданно сильными, ловко выпростали из пальцев Вербицкого мужнину рубашку.

– Мама! Папа! Что происходит?! – удивленно и настороженно выкрикнула Ирина. – Александр Ильич, что вы себе позволяете?! Вы же в гостях!! Это непорядочно, наконец! Мой отец болен!!

Но трое бывших одноклассников уже не обращали на нее никакого внимания.

– Значит, хочешь знать правду? – переспросил Якушев и, не дожидаясь ответа, продолжил: – А что с нами со всеми будет после того, как выползет эта самая правда, ты можешь представить? Кому от этой правды станет лучше? Тебе? Мне? Люське? Галине? Или… может быть, ей? – И он показал рукой на Ирину, которая с выражением настоящего ужаса на лице привалилась спиной к косяку двери. – Представь, мы давно хотели сказать правду Гальке, но ведь на нее как посмотришь, всякое желание пропадает что-нибудь говорить… Да ты сам ее увидишь и… все поймешь… Она же… посмешище всего Григорьевска… А что до твоей… модной персоны… так Галька и не любила тебя никогда! Это все знали! И не ты отец ее ребенка! Это тоже всему Григорьевску известно! В общем, ты, Сашка, в этом деле самое последнее лицо!!

– Я ее муж!! – взвыл взбешенный Вербицкий.

– Ага! Тот самый, который объелся груш! – выкрикнул высоким бабьим голосом Якушев. – Где ты был, муж, все эти годы?!

– Коля, успокойся, – вмешалась его жена. – Тебе вредно так волноваться, а с этой тайной мы уже и без того намучились. Не в могилу же ее нести. Мы же с тобой давно решили, что надо наконец покаяться. Вот она и пришла, пора эта…

– Мама… что ты такое говоришь? – бросилась к ней Ирина. – Мне что-то не по себе…

– Ничего страшного, девочка… Ты-то как раз все поймешь и, думаю, простишь. Мы ведь были тебе хорошими родителями… любили тебя, как могли… все для тебя… души не чаяли…

– Я не понимаю, о чем ты… – Ирина отпрянула от матери и обратилась к отцу:

– Папа! Что она такое говорит? Я никак не пойму…

– Я тоже… – добавил Вербицкий. – Колька, объясни, наконец, что Люся имеет в виду?!

– Да неужели же ты все еще не понял? – горько усмехнулся Якушев. – Ведь стоит только посмотреть на Ирочку, как все делается ясно. Мы всегда ее прятали от Галины. Даже в школу отдали не в Григорьевске, а в соседнем Белоцерковске, в спортивный интернат… чтобы, значит… подальше от Хари… А сами сюда вот из города переехали… только, чтобы не видеть твою Гальку…

Вербицкий еще раз внимательно вгляделся в Ирину. Побелевшее лицо, огромные, полные ужаса глаза и разлохматившаяся коса… Почти так выглядела Галочка, когда он в юности привез ее домой из роддома…

– Нет… – проговорил он, пятясь от Якушевых и Ирины до тех пор, пока не уперся спиной в старый буфет. Находящаяся в нем посуда неприятно раззвякалась на разные голоса.

– Мама!!! – надрывно выкрикнула Ирина и хотела опять броситься к ней, но женщина, сделав рукой запрещающий жест, сказала: – Я не мать тебе, Ира…

– Как… – прошептала Ирина, а Вербицкий, нервно дернув шеей, с трудом проговорил:

– Зачем вы это сделали?

– Зачем?! – взвилась Люся.