Уставшие и напереживавшиеся девушки сдвинули стулья и табуретки и устроились спать на них, отыскав где-то пару относительно чистых одеял. На улице был ещё не очень поздний вечер, а здесь, в комнате, из-за загораживающей свет стены за окном, было почти темно.

Девушки о чем-то ещё некоторое время пошептались, а парни уснули почти сразу, сраженные усталостью и ещё в большей степени, поглощенным спиртным. Я лежал, глядя в потолок, ожидая прихода сна. Лежал и думал, что надо уходить. Похоже, что парни склонялись к тому, чтобы сдать все же товар, получив отступные, но не думаю, что я при таких раскладах входил в их планы, да и девушки теперь, исходя из последних событий, тоже были под вопросом. Вряд ли они входили в дальнейшие планы моих бывших друзей.

Если для меня держаться вместе было ни чем иным, как желанием иметь более менее боеспособную группу, которая могла все же дать отпор, я-то знал, что одиночка на войне — это практически заведомый покойник. Но для моих компаньонов держаться вместе было не более чем гарантией того, что в любой момент можно сдаться майору, вернуть товар, деньги, и получить свои отступные. Но товар и деньги надо было вернуть полностью. А это значило либо делиться, либо отобрать у других.

По частям майор индульгенции не выдавал.

Я лежал, смотрел в окно, за которым возвышалась стена. Я лежал и думал о том, что есть в этом что-то символическое, в том, что мы лежим, подложив под головы сумки, набитые деньгами, на драном тряпье в грязной комнате, в заколоченном доме с окнами, выходящими на высокую стену, символ тупика и безнадежности.

Усталость все же подкосила меня. Незаметно пришел сон, нажал мне тяжелыми пальцами на веки и погрузил мою память в темноту и беспокойный покой.

Примерно через два часа, когда все стихло, и все уснули, приподнялся на локте Лешка, оглядел комнату и выполз ужом из-под укрывавшего его рванья. Он постоял на четвереньках, чутко прислушиваясь, задумался над Серегой, решая, будить ли его, не стал этого делать, и пополз тихо по полу, волоча за собой свою и Серегину сумки. Подтащил их к дверям, оставил там, прошел на кухню, ступая тихо, на носках, замирая при каждом шорохе. Там он отвернул на полную обе горелки и газ в духовке, осторожно открыв дверцу плиты, вернулся в комнату, зажег свечу в стакане, поставил её на пол, и подхватив две сумки, торопливо вышел из квартиры.

Глава двадцать четвертая

Перед выходом он убедился, что свеча в стакане горела ровным тусклым светом, газ шипел, заполняя кухню и вползая в комнату. Взрыв был неизбежен.

Лешка торопливо уходил вверх по Старосадскому переулку, направляясь в сторону центра, к Маросейке, чутко вслушиваясь в вечернюю тишину, ожидая взрыва за спиной. Он жалел немного об оставленных сумках, но не очень. Времени переложить товар и деньги у него не было. А брать на плечи пять сумок и тащить их на себе через всю Москву было более чем рискованно. Человек, увешанный пятью сумками, не мог не вызвать подозрений. К тому же у остальных сумки были под головами, взять их тихо он все равно не смог бы.

К тому же он втайне надеялся, что после взрыва на месте нашей ночевки обнаружат не только изуродованные трупы, но и остатки наркотиков и денег. Хотя деньги ему было очень жаль. Но взамен он получал возможность уйти чисто. После взрыва, обнаружив на месте останки тел, наркотики и деньги, решат, что погибли все.

От наркотиков же надо было срочно избавиться. Лешка твердо решил идти в посольство США, он точно знал, что своих граждан Штаты не выдают и бьются за каждого до последнего. Нужно было только придумать историю пострашнее про русскую мафию, которая пыталась шантажировать его, захватила и его и его невесту…

В этот момент его рассуждений за спиной грохнуло. Грохнуло, когда прошло больше времени, чем он предполагал.