— Алабама — красивое место, — сказал я любезно.

На лице старика появилась одна из тех улыбок, от которых в комнате делается как будто светлее.

— Самое прекрасное, — сказал он.

— Но и Калифорния тоже ничего, — добавил я.

Он согласился:

— Здесь больше возможностей найти выгодную работу. Мой сын двадцать лет отслужил в полиции, а теперь хочет завести собственное дело: открыть питомник. Ему только сорок семь лет. Да, он служил в полиции. Я сам был шерифом…

Я улыбнулся:

— Семейная профессия.

— Да, еще мой отец тоже был deputy sheriff и… «Сейчас он вытащит фотографии», — подумал я. За спиной я услышал дрожащий голос моей жены, которая сказала по-французски:

— Если ты отдашь им собаку, я уйду. Я улыбнулся еще шире.

— Заткнись, — сказал я с любезным видом. — Я просто валяю дурака.

Крюшен был в восторге:

— Так вы француз?

— Да, я родился в Вердене, его еще называют чудом Марны.

— Я был во Франции в семнадцатом году, — сказал он. — Добровольцем. «Мадлон», маршал Фош… Сколько лет прошло…

— Без штампов он обойтись не мог, старый козел, — сказала Джин.

Когда Джин говорит на французском сленге с американским акцентом, это надо слышать.

— Мне очень жаль, но пес уже не у меня. — Я сделал паузу. — Он прекрасно выдрессирован…

Но я совсем забыл, что для славного старичка все это в порядке вещей и ему не в чем себя упрекнуть. Мой едкий намек пропал втуне.

— Это полицейская собака, — объяснил он. — Одна из лучших. Мой сын сам ее дрессировал. В полиции он занимался выучкой собак. Он всегда любил животных; он и родителей ее дрессировал. Фидо — полицейская собака в третьем поколении. Достигнув восьми лет, собаки уходят на пенсию. Их хорошо разбирают. Мой сын выкупил своего любимца. Никто не стережет дом лучше него.

— Ага, а то… — Джин неожиданно выдала реплику из своего диалога с Бельмондо в фильме «На последнем дыхании».

Я перевел:

— Моя жена просит прощения, она ни слова не знает по-английски… Она спрашивает, не выпьете ли вы чего-нибудь.

— А как насчет ушей? — спросила Джин.

Это наша любимая фраза. Я обязан ею актеру Марио Давиду. Однажды я увидел его за столиком в буфете мадридского аэропорта и кинулся навстречу, весь сияя от радости. По дороге я опрокинул бутылку вина, попытался ее поймать, наступил на ногу официанту, неловко повернулся и заехал Марио локтем в глаз; в то время как я рассыпался в извинениях, у меня выпала золотая коронка и угодила в суп. Марио Давид посмотрел на меня с интересом и спросил: «А как насчет ушей, Ромен, вы ничего с ними не делаете?»

Я предложил гостю скотч.

— Нет, спасибо, в самом деле… Вы кому-то ее отдали?

— Да. Видите ли, поскольку никто не отозвался… Так получилось, что один мой знакомый очень подружился с этим псом.

— У вас есть его адрес?

Я изобразил нерешительность.

Тон шерифа стал сухим и официальным:

— Я прошу дать мне адрес вашего знакомого.

— Послушайте, — сказал я. — Я прошу вас подумать. Я сам был поражен тем, что между ним и вашей собакой возникла такая сильная безотчетная симпатия. Это, наверное, какой-то животный инстинкт… Дело в том, что мой знакомый — африканец. Негр.

Папаша Крюшен остолбенел. Его кадык резво подскочил кверху, а рот так и остался открытым, хотя улыбка испарилась, что придало его лицу выражение полного изумления.