— Не ходи туда, — прошептал он.

— Нет, Стив. Ради Бога! — Она резко оттолкнула его и отодвинулась, дрожа и будучи не в силах говорить. Так она и сидела, пока такси не повернуло на Чичестер Террас.

Он записал помер ее телефона на сигаретной пачке.

— Не потеряй, — ее взбесило, что она это сказала. — Меня нет в телефонной книге. О, Господи, ты сел на цветы для матери Руперта.

Глава пятая

Стоя на тротуаре и наблюдая, как его увозит такси, она чувствовала какую-то опустошенность. Пробежав мимо больших белых домов, расположенных в отдалении от мостовой и окруженных садами, где цвели ранние розы и азалии, она подошла к самому белому и самому большому из них. По обе стороны ворот стояли с ощеренными мордами два каменных льва. Дверь открыла горничная, но не успела она принять пальто Беллы, как в прихожую влетел Руперт с бледным и искаженным лицом.

Каким юным и неоперившимся кажется он по сравнению со Стивом, подумала Белла.

— Дорогая! Что случилось? Уже десятый час!

Белла недаром была актрисой. Она тут же изобразила замешательство и раскаяние.

— Я так сожалею! Гарри Бэкхауз заставил меня ждать целую вечность, потом несколько часов ушло на прослушивание, а потом он стал самым ужасным образом ко мне приставать. — Глаза ее наполнились слезами. — Я хотела позвонить, правда, но было уже так поздно, что я решила лучше сразу ехать сюда. У меня даже не было времени переодеться. Пожалуйста, прости меня.

Она подумала, что за это в нее вот-вот должна ударить молния. Но Руперт в конце концов успокоился.

— Бедняжка, — сказал он, схватив ее за руку, — Ну, ничего страшного не случилось. Проходи и познакомься со всеми.

Они вошли в большую неприветливую комнату, нечто среднее между музеем и джунглями.

Золоченая мебель, элегантные и неудобные кресла. На стене висели огромные картины в тяжелых золоченых рамах, очень скверно освещенные. Повсюду стояли растения в горшках.

— У бедняжки Беллы был ужасный вечер, — объявил Руперт. — Проклятый режиссер только что ее отпустил.

— Я так сожалею, — сказала Белла, одаривая присутствующих одной из своих самых пленительных улыбок. — Он заставил меня прождать несколько часов, а потом…

— Мы слышали, как вы говорили это за дверью, — холодно сказала какая-то крупная женщина.

— Моя мать, — представил ее Руперт.

Констанс Энрикес была высокая, и отнюдь не худая. Ее лицо с большим вывернутым наружу ртом и стеклянными глазами навыкате напоминало лежащую па сковородке треску. Голос ее мог бы перекрыть любой военный плац.

— Приятно познакомиться, — сказала Белла, решив про себя, что ничего приятного в этом нет.

— Я полагаю, ты сказал мисс Паркинсон, что мы всегда одеваемся к ужину, — бросила Констанс Руперту.

В этот вечер Белла выпила слишком много виски.

— А я не одета, — сказала она, поглядев на свою расстегнутую блузку, и, почти бессознательно перейдя на утрированный великосветский акцент, добавила: — Я крайне сожалею.

Наступила мертвая пауза, потом кто-то рассмеялся.

— Мой отец, — представил его Руперт, усмехаясь.

Чарлз Энрикес, возможно, когда-то был очень видным мужчиной, но давно уже стал терять форму. Лицо его покрывала сетка пурпурных жилок, под маленькими темными глазками, которые бегали по декольте Беллы, как пара черных жучков, висели большие мешки.

— Как поживаете? — осведомился он, задержав ее руку в своей гораздо дольше, чем требовалось.