— Ну еще раз, — попросила Берта в пятницу вечером, через неделю после того, как получила кассету, через семь дней надежд и разочарований. — Завтра утром, в выходной день — возможно, он настолько занят, что заходит за почтой только по субботам.

— Или настолько свободен, что заходил за ней каждый день в любой из тех часов, что меня там не было. Это бессмысленно. Я ждал каждый раз по часу.

— Я знаю. Я тебе очень благодарна, ты даже не знаешь, как я тебе благодарна. Но еще только раз, пожалуйста, попробуем в выходные. Если ничего не выйдет сегодня — забудем об этом.

— Хорошо, допустим, что он появится. Но какая тебе польза от того, что я его увижу? Я смогу тебе его описать? Так я не писатель, описывать не умею. И критерии у нас разные. А потом, я же могу тебе соврать. Сказать, что он красивый, а он некрасивый, или наоборот. Так что какая тебе от этого будет польза? Ведь твое решение послать или не послать ему кассету не будет зависеть от того, что я тебе о нем расскажу. Что ты будешь делать, если услышишь от меня, что он урод, или похож на бандита? Я ведь могу и такое сказать. А может быть, я в любом случае тебе именно это и скажу, чтобы ты ничего не посылала и вообще не имела с этим типом никаких дел.

Берта не ответила. Наверное, она не хотела выяснять, почему я предпочел бы, чтобы она не имела с этим типом никаких дел, а может быть, она сама все прекрасно понимала, и ей не хотелось об этом говорить.

— Не знаю. Сейчас я еще не знаю, как отреагирую на то, что ты мне расскажешь. Но мне нужно узнать о нем хоть что-нибудь. Ты только подумай: он видел мое лицо, видел меня в моем доме, а я его лица не видела, и никто не видел, то есть я хочу сказать, ты не видел. «Заметная арена», надо же, — каков хитрец! Как только ты его увидишь, я решу. Сейчас я еще не знаю, что именно, но решу. Я пошла бы сама, но он меня узнает, и тогда все пропало.

К тому моменту я дорого бы дал, чтобы не быть втянутым в эту историю.

На следующее утро, в субботу, на пятой неделе моего пребывания в Нью-Йорке (был уже октябрь), прихватив толстенную «Нью-Йорк Тайме», я отправился на Кенмор Стэйшн, собираясь опять провести там час или больше: когда ждешь (даже если тебе совсем не хочется ждать), то обычно ждешь до последнего: ожидание — это как наркотик. Как и во вторник и в четверг, я пристроился возле колонны, к которой можно было прислониться, за которой можно было спрятаться, и которая позволяла давать отдых ноге (сгибать и разгибать ее время от времени), и принялся читать, то и дело поднимая глаза от газеты, чтобы не пропустить появления в зале ни одного из тех людей, что подходили к своим ящикам, открывали их (одни — медлительно, другие — нетерпеливо) и закрывали снова, кто — с довольным видом, а кто — с трудом сдерживая досаду. По случаю субботы людей было не так много, и шаги по мраморному полу звучали более отчетливо, так что мне нужно было только поднять глаза всякий раз, когда появлялся очередной пользователь Р. О. Box.

Прошло минут сорок (я дошел уже до спортивной колонки), когда я услышал чьи-то решительные шаги.