— Так ведь ты, родная, и была как бревно.

— Чем ты и воспользовался! — заорала Таня и шваркнула тарелкой о стену.

Один из осколков царапнул небритую щеку Павла. Тонкая струйка крови побежала вниз. Он провел рукой, посмотрел на пальцы, а в глазах стояли слезы.

— Все… Край… Абзац… — сказала Таня и, прилепившись спиной к кафельной стенке, сползла на пол, уронила голову на колени и громко, навзрыд заревела.

Он обнимал ее, целовал рыжую голову, сам всхлипывая, как ребенок.

— Ты больна. Ты просто больна. Мы пойдем к Сутееву. Найдем лучших специалистов. Таня только кивала.

Так Таня и влетела в Бехтеревку, которую считала заурядной психушкой, годной только для своего отчима Севочки. «Лечение за колючей проволокой» для себя казалось немыслимым. Каждый ее шаг, любое сказанное слово здесь фильтровалось и было подотчетным. Заметив в одной из палат пристегнутых к койкам пациентов, она поняла, что лучше не противиться врачебным показаниям. Лечащий, которого представил Сутеев, был всегда сама обходительность, но вопросы задавал каверзные, предполагающие неоднозначные ответы. Медсестры, санитарки и даже ближайшие родственники работали на Льва Ефимовича, как звали эскулапа, словно «утки» в камере предварительного заключения. Тетрадка ее истории болезни не по дням, а по часам толстела, набирала жирный анамнез, но уже шла вторая неделя, а более или менее точного диагноза поставить никто не мог. Синдрома абстиненции, как ни хотели, не обнаружили. Налицо была стойкая депрессия, вызванная неврастенией, причем последнее объяснялось скорее гормональными нарушениями периода беременности. Понятно, что эти данные у медиков были. Еще когда ими владел Сутеев. В соответствии с этим Таня и выбрала линию поведения, что было как нельзя кстати. Более всего хотелось вырваться за пределы этих стен. Она ела все антидепрессанты, простодушно отвечала на все мыслимые вопросы, ничего не скрывала, даже то, что потягивала травку, понятно, из-за бессонницы; что не хочет видеть свою дочку Нюкту, Анну-Ночную, подумаешь, дочка, орет так, что уши закладывает. Тем временем вставала рано, ежедневно делала зарядку, общалась в другими пациентами, ждала среды и субботы, дней посещения, с двенадцати до четырех.

В один из таких дней задержалась дольше обычного Ада. Это было кстати, так как Павел сидел будто на иголках, явно нервничал и спешил уйти. Разыгрывая непринужденность, мать и муж чего-то недоговаривали Тане. Она сообразила, что это связано с Нюктой, о чем после ухода Павла открыто спросила мать.

— Я было хотела сама позаботиться о девочке, но Павлуша даже и слышать не хочет. Но а ты же сейчас не можешь…

И Адочка вопросительно взглянула на Таню. Ковыряя пальцем облупленный пластик на столе, Таня не поднимала глаз. Ада прервала затянувшуюся паузу:

— Нюта сейчас в пригороде с няней. Павлик сам все устроил.

— Это к ней он так торопился?

— Он ведь только в выходные может, — извиняющимся тоном объяснила Ада. И снова зачастила, чтобы не висло неловкое молчание:

— Я к Нине Артемьевне по два раза на неделе езжу, не одному же ему разрываться. Павлуша и на работе-то сгорает. А Лида сейчас не может. Ой, Черновым сейчас и без Нюты нелегко.

Адочка вдруг осеклась, но Таня, вовремя подметив, тут же переспросила:

— Что у них стряслось?

— Уж и не знаю, говорить ли.

— Никак Дормидонтыча партийная группа товарищей схавала? — тихо съехидничала Таня.

— Да ладно, — Ада махнула рукой. — Этого волка? Сам подавишься. — И сменив тон, грустно сказала:

— У Лелечки проблемы почти как у тебя.

Так по-старомодному мать называла Лену Чернову.