— Ладно, теперь вправо, сверни под арку, мимо Убежища налево — и свободен.

Дома все было по-прежнему, — как никуда и не уезжала. Павел еще спал. Тихой мышкой Таня разобралась с баулом и принялась за кухонное хозяйство, мурлыкая под нос полюбившийся мотивчик из «Травиаты». Застав мужа дома, она, к своему удивлению обрадовалась… Павел встал. Она прислушалась, он заспешил в ванную, засуетился: явно знал и чувствовал ее присутствие… Таня встретила его, сидя за накрытым столом, и светилась при этом всем своим рыжим существом.

Неделя безоблачного счастья. Никогда еще Таня не была так ласкова с мужем.

Ее неудержимо влекло дотронуться до него, провести рукой по плечам, уткнуться головой в его грудь. Но что-то говорило: не весь Павел с ней. Он не был бы самим собой, если бы оставил на произвол судьбы маленькую девочку, нуждающуюся в нем куда больше, чем сама Таня.

Феерическая неделя оборвалась звонком из Огонькова, и муж на всех парах сорвался к Нюточке без каких-либо объяснений. Таня захотела прибегнуть к древнему, как сам род человеческий, способу удержать милого возле себя, постыдно колдуя над его вещами. Не имея ни малейшего понятия о ворожбе, она вадила по наитию. Вшила свой тугой волос в подклад его пиджака. Выискала в ванной его волосинку, долго вязала ее со своей, в конце концов запихала под порог. На старом клене возле дома завязала на несколько узлов его галстук приговаривая:

«Чтоб не дневал, не ночевал без Танечки, не ел, не пил Павел без Танечки, не ходил, не захаживал без Танечки своей…» Памятуя, что можно что-то и в пищу подмешать, натырила у Адочки трав, определяя их нужность, как собака, на нюх.

Встретилась с Якубом, разжилась чарсом и ночью, укурившись, читала при свечах заклинания над подаренным Павлушей камнем. Мысли Тани бежали, путались…

Когда он вернулся, застал жену при свечах. Ее отрешенный вид воспринял как обиду и ринулся в бессмысленные оправдания:

— Это же моя дочь, как ты не понимаешь?! Таня сделала слабую попытку его остановить:

— Не надо. Я все знаю. Ничего не говори.

— Не могу я без нее, да и она без меня не может.

— Остановись. Я все понимаю, и знала это раньше тебя. То, что сбудется — позабудется. — Криво улыбнулась. — Лучше отметим поминки по совместной жизни.

На запив она налила ему своего пряного свежезаваренного зелья. После первой же стопки Павел запьянел. От неожиданной расслабухи следом пропустил другую.

Повело и Таню, но не настолько, чтобы рухнуть вслед за ним в бредовое забытье.

Она вытянула цепочку с алмазом из лифчика и, раскачивая им над Павлом, позвала Сардиона — повелителя камня. Но только один образ открылся ей: как отраженный в Зазеркалье, лежал бездыханный и распростертый над бездной Павел, казалось, мертвый. Нет. Этого она не хотела. Уж лучше самой уйти туда, где не было ни вопросов, ни сомнений, ни печали, ни воздыханий. Там, в алмазной решетке, в мерцающем свете хорошо было только ей. Таня представила себя золотистой змейкой, вползающей по решетке в глубины камня, обвила тело Павла, шепнула в чуть раскрытый его рот тонким жалом: «Уходи назад». Над головой кружила птица, отчаянно билась крылами, ее клекот пугал, а стремительные виражи были опасны для змейки.

— Не отдам! — шипела ей Таня.

Пыталась спрятаться на груди Павла, укрыться от неотвратимого удара птицы.

Крепче сжимала кольцо вокруг мужниной шеи, и в то же время искала путь, расщелину, куда можно уползти, чтобы Павел вздохнул и ожил. Резко вернулось ощущение реальности. И Таня уже все знала, примирившись с нею. Когда очнулся Павел, она бросила ему через плечо:

— Прощай, Большой Брат! — и заперлась в спальне, воткнув первую иглу промедола в девственную вену.