— Прости, я не знала…

— Не извиняйся. Ты правильно поступила. Нужно было взглянуть в глаза друг другу еще раз — наверное, последний. Я за сегодня много пережил и, кажется, многое понял.

— Что ты понял?

— Пока не знаю. Точнее, знаю, только в слова не ложится. Что ничего не бывает случайно, что ли.

Павел замолчал. Таня подошла к его креслу, обняла мужа сзади, прижалась лбом к затылку.

— Люблю тебя, — прошептала она. — Так люблю тебя…

— Моя единственная… — Павел внезапно вздрогнул.

От этого неожиданного движения вздрогнула и Таня.

— Что? — встревоженно спросила она. — Что это было?

— Так, ничего… Почудилось. — Он помолчал. — Ты иди. Я докурю и тоже поднимусь. Надо бы вздремнуть немного перед ночной Прогулкой. Не передумала еще белыми ночами полюбоваться?

— Нет, что ты…

Она расцеловала его и отправилась в спальню.. Павел потушил сигарету, встал, в окно поглядел на залив.

И вновь из пустоты отчетливо шепнул голос, который он не мог не узнать:

— А как же я?

(1976-1979)

В прихожей на нее пахнуло ароматным, сладким дымом трубочного табака.

Странно, Ада трубку не курит, дядя Кока не курит вообще. Может быть, погостить приехал кто-нибудь?

Таня занесла в квартиру чемоданы и отправилась на розыски. В гостиной никого, в кухне тоже, только в раковине полно грязной посуды, на столе ополовиненный «Ленинградский набор» — коробочка с крохотными пирожными, — початая бутылка горького «кампари», стакан, на плите исходит последним паром раскаленный чайник. Она выключила газ, открыла форточку.

— Эй, есть кто живой? — громко позвала она. — Чайник чуть не загубили!

Ноль эмоций. В лавку, что ли, выскочили, раззявы?

— Ну и фиг с вами! — сказала Таня и полезла под холодный душ, скинув одежду прямо в ванной. Остальное подождет. Жарко!

Душ здорово взбодрил ее. Напевая и пританцовывая, Таня промчалась в свою комнату и принялась рыться в ящиках комода — подыскивала бельишко посимпатичнее.

Вдруг отчего-то захотелось принарядиться, пусть даже никто и не видит…

За спиной раздалось нарочитое покашливание и два-три хлопка в ладоши. Таня резко выпрямилась, развернулась, инстинктивно прикрывшись какой-то тряпочкой.

На ее тахте лежал совершенно голый Никита и гнусно ухмылялся.

— Мне повизжать для порядку? — ангельским голоском осведомилась Таня.

— Ты не пой, — с грузинским акцентом проговорил Никита. — Ты так ходы, ходы…

— Нашел Людмилу Зыкину! — Таня хмыкнула, нащупала в ящике другую тряпочку, кинула ему. — Прикройся, охальник. Смотреть противно!

— Ой, цветет калина в поле у ручья. Тело молодое отрастила я… — заголосил он ей в затылок.

Надо же, вот уж кого не ожидала! За пять лет студенческой жизни братец, впрочем, как и она сама, не шибко баловал родной дом своими посещениями. На первых порах еще наезжал — на зимние каникулы, на майские, а потом разругался с Адой и дядей Кокой, и как отрезало. Вещички с вокзала закинет, буркнет что-то взамен разговора и отчалит по друзьям или еще куда. Главное, размолвка вышла из-за сущей ерунды. Точнее, из-за того, что старшие отважились наконец на то, что давно уже следовало бы сделать — с концами сдали папашу-маразматика в богадельню.

Еще учась в школе, она недоумевала, как может Никита, такой эстет и чистюля, ходить за старым идиотом, как нянька, выносить за ним горшки, менять вонючие подштанники, мокрые или обкаканные — старик, садясь на горшок, нередко забывал стаскивать перед этим трусы, а то и штаны.