Изменить размер шрифта - +

— Я должен идти, — сказал я. — Меня ждет обед.
Я отвернулся. После недолгой паузы он убрал руку.
— Тогда иди, Уилл. Хоть не одним хлебом жив человек, но хлеб ему тоже нужен.
Тон у него был веселый, но в нем слышалось еще что-то. Разочарование? Я пошел, но, пройдя несколько шагов, оглянулся. Он смотрел мне вслед.
Я сказал негромко и, запинаясь:
— Вы выходите в поля?
— Когда светит солнце.
— Дальше по дороге, где мы впервые встретились, есть старые развалины, справа; там у меня убежище, вдали, около кустов. Вход через обвалившуюся, арку. Там увидите красный камень, похожий на стул.
Он мягко сказал.
— Я слышу, Уилл. Ты проводишь там много времени?
— Обычно иду туда после школы. Он кивнул:
— Так и делай.
Внезапно взгляд его устремился к небу, он поднял руки над головой и закричал:
— И в тот год пришел пророк Джим, а с ним войско ангелов на белых лошадях; они подняли облачную пыль, а искры от их копыт подожгли хлеб в полях и зло в человеческих сердцах. Так говорит Озимавдиас... Селах! Селах! Селах!
Показались другие дети. Я оставил его и заторопился домой. Я слышал его крик, пока не миновал церковь.
Я шел мимо школы к убежищу со смешанными чувствами ожидания и тревоги. Отец сказал, что надеется больше не услышать о том, что я общаюсь с вагрантами, и прямо запретил мне ходить в их дом. Я исполнил вторую часть его требований и предпринял меры, чтобы выполнить первую. Но у меня не было сомнений, что мое теперешнее поведение он воспримет как открытое неповиновение. И ради чего? Ради разговора с человеком, чьи слова представляли собой странную смесь смысла и бессмыслицы, причем бессмыслица явно преобладала. Не стоило.
И все же, вспоминая проницательные голубые глаза под спутанной массой рыжих волос, я не мог не почувствовать: за этим скрывается нечто такое, что заставляет меня рисковать. По пути к развалинам я внимательно осматривался и позвал только, когда приблизился к убежищу. Но там никого не было. И еще долго никто не появлялся. Я уже начал думать, что он не придет, мозг его слаб, он не понял мои слова или забыл о них, когда услышал стук посоха. Выглянув, я увидел Озимандиаса. Он был менее чем в десяти ярдах от входа. Он не пел и не говорил, а двигался молча, почти украдкой.
Меня охватил новый страх. Рассказывали, что когда-то давно один вагрант убил детей во множестве деревень, прежде чем его поймали и повесили. Правда ли это? Может, и этот такой же? Я пригласил его, не сказав никому ни слова, а крик о помощи отсюда до деревни не долетит. Я замер у стены убежища, собираясь пробежать мимо него и оказаться в сравнительной безопасности снаружи.
Но первый же взгляд на него успокоил меня. У него было доброе лицо. Безумец или нет, но этому человеку можно было верить. Он сказал:
— Вот я и нашел тебя, Уилл. — Одобрительно осмотрелся, — хорошее местечко.
— Его устроил мой брат Джек. У него руки лучше моих. — Тот, кому этим летом надели шапку?
— Да.
— Ты видел это? — Я кивнул. — Как он с тех пор?
— Хорошо, но он стал совсем другим.
— Стал мужчиной.
— Не только.
— Расскажи мне.
Я колебался, но его голос и лицо внушали доверие. Я понял также, что он говорит естественно и разумно, без странное слов и архаических фраз, которые он употреблял раньше. Я начал рассказывать, сначала несвязно, потом все более легко, о том, что говорил Джек, и о моих последующих размышлениях. Он слушал, иногда кивал, но не прерывал. Когда я кончил, он сказал:
— Скажи мне, Уилл, что ты думаешь о треножниках?
Я задумчиво ответил:
— Не знаю. Я привык к ним... и боюсь, а теперь... У меня много вопросов.
— Ты задавал их старшим?
— Что это дало бы? Никто не говорит о треножниках.
Быстрый переход