— Один поспал… Помните?.. Получил трое суток.

Ребята смутились. Ведь это из-за них Василий Васильевич наказал Алтуфьева.

— Так что вы меня не подведёте! — погрозил пальцем Зуйко. — И вообще, я смотрю, неверные вы друзья.

— Мы? — насупился Карпуха.

— Вы-ы!.. Гришку-то бросили… Забыли… А ему невесело. Легко, думаете, брата схоронить?

— А мы и не забыли его! — возразил Федька. — Каждый день заходим!

— Ну и что? — поинтересовался матрос.

— Лежит… Горячка у него открылась.

Зуйко вздохнул.

— Тут, ясно дело, откроется!.. Что хошь откроется!.. Почаще к нему заходите — легче парню будет.

В голосе Зуйко мальчишкам послышалась какая-то особая настораживающая нотка. Им показалось, что этими словами матрос хотел сказать ещё что-то — секретное, тайное, о чём не говорят открыто.

— А мы сходим! — оживился Федька. — Хочешь, сейчас сходим? Чаю попьём — и туда!

— Вы ему дружки, а не я, — уклончиво ответил Зуйко. — Заодно стружку прихватите.

Братья напихали полную корзину стружки, накопившейся за эти дни, и потащили вниз по лестнице. Когда они были уже в сенях, на берёзе закаркал Купря.

Зуйко посмотрел в окно и увидел Семёна Егоровича. Матрос хотел вернуть мальчишек, но было поздно. Шёпотом не позовёшь — не услышат, а крикнуть нельзя — Семён Егорович уже открывал дверь.

Он встретился с ребятами в сенях, удивлённо посмотрел на корзину со стружкой, и зачем-то пожамкал их пальцами, глянул насторожённо на братьев.

— Никак Степан Денисович столяром заделался?

— Не-е! — отозвался Федька. — Это мы мастерим… С Карпухой.

— Отец с мамкой дома?

— Дома! Заходите, дядя Семён, — сейчас чай пить будем.

Семён Егорович вошёл в дом, поздоровался, скинул шапку, присел у стола. После похорон Яши он не был у Дороховых, и разговор как-то не клеился. Ни он, ни Дороховы не знали, с чего начать.

— Места не нахожу, — произнёс наконец Семён Егорович и, вытащив из кармана бутылку, поставил её среди чашек. — Не возражаете? Мы ведь тогда и поминок не устроили…

Мать подала капусту в свежей светло-жёлтой плошке, только вчера выдолбленной матросом.

«Сейчас спросит!» — с тревогой подумал Федька.

Сосед бросил в рот щепотку капусты, пожевал, взял плошку в руки, покрутил её перед глазами.

— Хороша! Откуда такая?

— Я ж говорил — мы с Карпухой! — торопливо ответил Федька и умоляюще взглянул на мать.

— Мы! — подтвердил Карпуха и тоже посмотрел на неё.

И торопливость, и эти взгляды — всё получилось очень естественно. Хочется ребятам, чтоб их похвалили, — вот они и торопятся, и на мать поглядывают, чтобы она сказала что-нибудь. А у неё не нашлось подходящих слов. Тут ещё вдобавок отец закашлялся — капустина, что ли, не в то горло попала. Мать вскочила и громко похлопала его по спине. Так она и сыновьям делала, когда кто-нибудь из них захлёбывался за столом.

Семён Егорович поставил плошку на место.

— Мастера!

— Это что! — махнул рукой Федька. — У нас в деревне — вот это мастера! Любую штуковину вырежут! А мы только ложки да плошки научились.

Сосед повернулся к отцу.

— Ты тоже умеешь?

— Мне некогда было резать. Я с пулемёта больше резал.

Семён Егорович покачал головой.

— Да-а!.