— Он ка-ак махнёт на крыльцо! — с жаром говорил Карпуха. — А руки — в карманах! В одном у него — наган, а в другом — граната!

— Не так! — поправлял его Гриша. — Он только одну руку в карман засунул. А что там — мы не знаем.

Карпуха обиженно надувал губы, но, подумав, соглашался.

— Усищи у него — во! — говорил Федька и показывал руками до ушей.

— Нет! — возразил Гриша. — Усы не очень большие. Чёрные.

— Я же сам видел! — горячился Федька. — Вот такие! — И он показывал пальцами усы уменьшенного размера.

Гриша отрицательно качал головой.

— Ещё меньше.

И Федька послушно сдвигал пальцы.

Разговор затянулся. Крутогоров расспрашивал дотошно. К тому же им мешали. То и дело в комнату заходили какие-то люди. Василий Васильевич обменивался с ними короткими фразами. Зашёл и Алтуфьев. Удивился.

— Вы чего? Неужели…

— Ага! — воскликнул Федька. — Только ты ушёл, а он тут как тут!

— Ну и как? — глаза у Алтуфьева по-мальчишески заблестели.

— Занимайся своим делом, товарищ Алтуфьев! — строго произнёс Крутогоров.

Матрос вытянулся, но ответил просто, не как начальнику:

— Всё готово, Василий Васильевич… Пришёл проститься… Мало ли!.. Гидра им в глотку!

— Ты мне панихиду не устраивай! — насупился крутогоров. — Давай поцелую! — Он встал, как сына, взял матроса за уши, притянул к себе и поцеловал. — Иди! Дуру не ищи!

Алтуфьев сгрёб мальчишек длинными руками.

— Мамке кланяйтесь!

— Что это за дура? — спросил Гриша, когда матрос ушёл.

— Дура?.. Пуля — дура!

— А куда он?

Василий Васильевич не ответил. Он всё ещё смотрел в окно. А по стеклу вдруг кто-то хлестанул, как плеткой. Что-то провыло над самой головой и с шипеньем унеслось в залив. Выстрелы посыпались один за другим — артиллерия Ораниенбаума открыла огонь по Кронштадту

ПУЛЯ — ДУРА

К вечеру обстрел прекратился. Выполз туман. Канонада испугала людей. Все попрятались по домам. Огня не зажигали. Им казалось, что любой лучик света, промелькнувший в окне, может притянуть тяжёлый крупнокалиберный снаряд мятежного Кронштадта. Но Котлин молчал. Молчали и линкоры, притаившиеся у острова.

Мальчишки в тот вечер опять переселились на чердак. Мать постелила им у тёплой трубы, а матрос Зуйко, посланный Крутогоровым, лежал в одежде у самого спуска в сени. Он тяжело ворочался на жёсткой подстилке и приглушённо вздыхал.

Ты спи — заботливо сказал Карпуха. — Купря не пропустит — разбудит!

Он и ночью каркает? — спросил матрос.

— И ночью!

— Что-то я ночных ворон не встречал… Филины — те кричат ночью, а вороны спят.

— Он у меня учёный! — похвастался Карпуха. — Его бы ещё с месяц дома подержать, он бы и говорить научился!

Помолчали.

Зуйко, как и многие в те тревожные дни, спал мало. И сейчас ему никак не удавалось уснуть. Он встал, подошёл к чердачному окну. Чернота за стеклом была тяжёлая, вязкая, непроглядная.

— Туманушка! — услышали мальчишки и не поняли, почему голос у матроса такой одобрительный.