|
Не мне тебе рассказывать, какая тогда проводилась политика. Восстанавливали империю. Многие сгинули на строительствах… Охо-хо, грехи наши тяжкие… Издателя тоже отыскать не удалось — мелкая контора разорилась, следы людей потерялись. Следственная комиссия так и не выяснила, откуда выплыла рукопись книги, кто ее сохранил, был ли действительно Трауб ее автором. А дело, видишь ли, в том, что здесь описывается последний год царской семьи. Трауб, или лже-Трауб, делает акцент на субъективных впечатлениях, строит повествование на основе бесед с бывшим императором, его супругой, детьми. Особенно с Александрой Федоровной. Естественно, многое домысливает и вообще заслоняет собой и своими рассуждениями тех, о ком пишет. Рассужденьями, надо сказать, не слишком-то умными. Почитаешь, поймешь.
— Григорий Ильич, а… к чему это все сейчас? — А это, Савва, такое маленькое предисловие перед основным содержанием. Чтобы ты мог разобраться, что к чему. Уяснить, так сказать, конъюнктуру… Так вот, об Александре Федоровне. Трауб пишет, как императрица однажды, в большой тревоге, поведала ему о некоем эпизоде, главным персонажем которого был Распутин. Мурманцев насторожился. — И взяла, между прочим, с него обещание молчать об этом, так как и сама она никому про это не говорила. Обещание он не выполнил. Уж не знаю, к счастью или к сожалению. Не могу сказать, что книжку изъяли именно из-за этого эпизода. Но и отрицать не буду. Гришка Распутин сам по себе был огромным соблазном. И для своего времени, и для позднейшего. С осторожностью следует рассматривать все, что с ним связано. Тем более его словеса предсказательные. А тут — как раз оно: пророчество Гришки Распутина, извольте любить и жаловать. Генерал вдруг рассердился — то ли на бесноватого мужика, о котором приходится говорить, то ли на самого себя, задетого за живое темой распутинских пророчеств. Мурманцев слушал с каменным видом. — О трех царях он сказал императрице, — продолжал Мирский. — Что первый снимет с себя корону, но ее Бог не примет. Второй коронует ею жидов. А третий… — А третий станет разрушителем Белого Царства, — замогильным голосом закончил Мурманцев. — И настанет царство Черное. Мирский остолбенел. — Откуда ты знаешь? — А может, я тоже… пророк? — усмехнулся Мурманцев. — То есть? — Генерал воззрился на него подозрительно. — Сны вещие снятся, — пожал плечами Мурманцев. — Что я могу с этим поделать? — Ты бы мне, зятек, лапшички на ухи не вешал, а? — попросил Мирский. — Как на духу, Григорий Ильич. Сам дивлюсь. Никогда такого не было — и вдруг на тебе. Будто кино смотрел. — Ну-ну. — Оторопь генерала отпустила, но подозрения до конца в душе не унялись. — Разберемся потом с твоим кином. А теперь скажи мне, что ты думаешь об этом чертовом пророчестве. — Как я понимаю, на две трети оно исполнилось, — спокойно ответил Мурманцев. — Первый царь — Николай II Святой. Снял с себя корону второго марта тысяча девятьсот семнадцатого года. Царь Царей ее не принял — в тот же день произошло явление иконы Божьей Матери «Державная» с короной и скипетром. Знак того, что царский трон опустел временно и блюсти его будет Заступница. Второй царь — Петр IV Отступник, принявший ересь новых жидовствующих. Десятого ноября тысяча девятьсот девяносто девятого года подписал манифест об упразднении престола. Тридцать первого декабря того же года скоропостижно скончался. Его преемник Владимир II не подтвердил манифест и венчался на царство. — Вот то-то и оно что исполнилось. |
