В ранний час за столами сидело всего ничего людей. Двое. Раб Божий Федор не стал подсаживаться для разговору, как любил, а устроился в сторонке, потому что с обоими едоками щебетали за столиками кукольные японки с архитектурными прическами, из которых торчали палочки, и с насурьмленными бровьми.

К нему тотчас приблизилась мелкими шажками девица в шелковом халате, затянутом широким поясом, и протянула кожаную папку, улыбаясь.

— Пожалюста, выбирите кушать.

Раб Божий Федор раскрыл папку и закрыл.

— Мне бы, девонька, чего попроще. Картошечки вареной в постном масле, хлебца да компоту.

— Кар-тошичка? — переспросила японка. — Нету, господин-сан. Хлеба тоже нету.

— Эко, беда какая, — посетовал раб Божий. — Ну а чего есть? Рис небось есть? Рыба какая ни то?

— Рис есть, — радостно кивнула девушка. — Рис и рыба — суси?

— Давай с сусем, — наобум согласился раб Божий.

— Эта вся? — продолжала улыбаться японка.

— Ну, коль не жалко, капустки принеси. Да и хватит мне.

— Вся сделаим.

Японка поклонилась и усеменила. Раб Божий Федор оглянулся на разноцветные мигающие ящики у стены и перекрестил издали каждый. Потом посмотрел на сцепившихся бедолаг на сцене, перекрестил и их. Попыталась было подсесть к нему разрисованная девица с палочками в волосах, но он погрозил ей пальцем и спросил строго:

— А седьмую заповедь ты знаешь, девушка?

Она, тоже улыбаясь, похлопала глазами.

— Не зна-аешь, вестимо. Язычница? То-то и оно что язычница. Блудовством на хлеб насущный собираешь. Много ль вас тут таких?

— Нас? А! Сколько! Господин-сан хотит выбирать? Нас… один, два, три, цетыре… одиннацать. Двенацать.

— Ну — и где остальные?

— Спят, господин-сан. Устали. Работали ноць. — Виноватая кукольная улыбка.

— Работали, угу. Эх, девоньки. Что ж вы себя так не любите-то? Мужей бы себе поискали.

— Мы любим, любим. — Улыбка возражения. Этой нехитрой мимикой она, да и все остальные тут, могла выразить что угодно. Наверное, они и плачут, улыбаясь. — Господин-сан хотит много любить?

— Любить друг друга нам, девонька, Господь велел. А уж много иль мало, это кто как. Созывай-ка ты всех подружек своих сюда. Слово говорить буду.

— Господин-сан будет немного ждать?

— А куда ж я денусь, подожду.

Японка удалилась. Рабу Божию Федору принесли плошку с мокрым полотенцем и деревянную дощечку, на которой возлежало нечто, напоминающее огромных жирных личинок и маленькую кучку вылинявших водорослей. Он посмотрел на эту небывальщину, покачал головой.

— Экий деликатес неприглядный.

И, помолясь коротко, поискал ложки-вилки. Их не было. Видно, не полагались приборы к личинкам. Тогда он стал есть их руками. После каждой замирал на несколько секунд, чтобы прийти в себя от заморского вкуса сырой рыбы.

В нескором времени в зал ресторации стали заходить поднятые с постелей девушки, наспех одетые, с кое-как подмазанными личиками. С ними вместе пришел низкорослый японец, рябоватый, хитро сощуренный, хорошо одетый, и уставился на раба Божия.