|
Прислал письмо профессор Владимир Ильич Левин из Нью-Йорка. Подробно изложив, как он собственноручно закрывал глаза великого художника, Душелом переходил к делу: для начала предлагал на продажу историю болезни Матвея Каца и выражал согласие прибыть в Лондон - за счет, разумеется, устроителей аукциона. Ни одно письмо не было выброшено в помойку. Отправителям были разосланы стандартные ответы с благодарностью, и это не было пустой тратой времени и денег: люди испытывают душевную признательность, получая ответ на свое послание, особенно если он напечатан на красивом бланке.
Аукцион был назначен на вторник, на одиннадцать утра. Погода держалась как на заказ: светлая, сухая. Аукционеры съехались за день до объявленного срока. Гвоздем завтрашних продаж был, разумеется, Кац, но два десятка лотов были украшены сверкающими именами русских авангардистов. Магда и Ронсак остановились в одной гостинице. Ужинать решили вместе, в гостиничном ресторане. Ронсак шутливо ворчал, ругая "варварскую британскую кухню". Стеф и Мирослав ушли в изучение многостраничного меню, переплетенного в страусовую кожу, а Магда, бывавшая здесь раньше, не глядя заказала жульен из лесных грибов с орехами кешью, паровую лососину со сливками и зеленый салат. - Если Кац глядит на нас с небес, - предположила Магда, - он нас не осуждает. Кац был бы эпикурейцем, если б мог. Как вы думаете, а, Стеф? - Но он не мог, к сожалению, - сказал Стеф, выглядывая из-за меню. Если б он мог, он был бы другим Кацем. - Да-да, - согласился Ронсак. - Кухня влияет на формирование личности, особенно в славянских странах. Русские считают основным продуктом питания картофель, и это роднит их с индейцами: они так же свободолюбивы и непредсказуемы. Вы согласны со мной, князь? - В общем, да, - не стал спорить Мирослав Г. - Будешь непредсказуемым, если всю жизнь сидишь на картошке. А что насчет свободы, так это у нас от скифов, которые ели мясо. - Картошка дешевая, потому на ней и сидят, - справедливо заметил Стеф. - Картошка и хлеб. Дайте русскому человеку черную икру, он тоже не откажется. - Вон крабов когда-то было навалом, а их никто не ел, - поддержал Ронсака Мирослав. - "Чатка", я сам помню. И дешево. - И не ели? - подивился Ронсак. - Французу дай сало, - с мягким укором сказал Мирослав, - он не поймет. А я вот даже скучаю иногда по сальцу. Сальце, водочка. Ронсак поглядел на Мирослава Г. с опаской. Поедание сырого сала не красило, по его мнению, русского человека. Пусть лучше ест картофель. - Лепесток, - вспомнил Стеф Рунич. - Лепесточек белого мраморного сала с розовыми прожилками. Рококо... Скажу вам, господа: я - за! - Это же сплошные калории, - не одобрил Ронсак. - Я не исключаю, что русские употребляют его для борьбы с холодами. - Ну да, и водку, - сыронизировал Стеф. - И в июле. И в августе. - Сидят евреи в Лондоне и рассуждают о русском сале, - сказала Магда. Ей надоела эта дискуссия. Князь Мирослав, отнесенный к евреям, не обиделся; во всяком случае, виду не показал. Ужин прошел легко, предпразднично. Об аукционе почти не говорили. Когда поднялись из-за стола, Мирослав потянул Стефа за рукав: - Пошли, подышим немного... На улице посвежело, сухой холодный асфальт звенел под ногами. Дорога сама привела их к бару, светившемуся, как театральная сцена. - Надо бы врезать по чуть-чуть, - предложил Мирослав. - Перед завтрашним. Заказали по двойному виски. Зал был полон, британцы галдели; чтобы расслышать друг друга, нужно было нагибаться над столиком. - Один старый хрыч, профессор, письмо прислал на аукцион, - сказал Стеф. - Из Нью-Йорка. "Кац у меня на руках умер, я ему глаза закрыл". И дает намек: ему, мол, за это полагается медаль или хотя бы бесплатный билет в Лондон. Стефу хорошо было тут сидеть, лицом к лицу с Мирославом Г., говорить с ним на его языке - подвижном, легко бегущем языке московских забегаловок. |
