- Знаю я этого хрыча, - показал осведомленность Мирослав Г. - Левин Владимир Ильич, только без кепарика. Я у него был, он мне справку загнал из архива. Вот. - И, порывшись в бумажнике, протянул Стефу сложенный вдвое ветхий листок.

"Кзылградская психиатрическая больница, - прочитал Стеф Рунич. - Анализ мочи больного Каца М.А." И спросил как бы между прочим:

- Это все? Негусто! Больше у него ничего не было?

- Ничего! - сказал Мирослав. - Он мне про глаза тоже рассказывал... Давай на "ты" перейдем, а то как-то не с руки: все же родня.

Перешли. Почему бы не перейти.

- Он, я думаю, врет, - с новым доверием сказал Мирослав Г. - Старичок противный. "Продал, - говорит, - что привез, подчистую. Тут, - говорит, - в Нью-Йорке, еще один родственник ошивается, тоже Каца ищет".

Стеф вспомнил - как будто ему в память впрыснули каплю прошлого: нью-йоркский аэропорт, пограничный контроль, растерянный тюфяк в синем блейзере. Надо же...

- Это я был, - сказал Стеф. - Тот родственник.

- Здорово! - чуть фальшиво обрадовался Мирослав. - Жалко, что раньше не познакомились, а то бы вместе к нему зашли, к этому старичку.

- Да ты и так справился, - сказал Стеф, - без меня. Вон справку какую купил - просто блеск! Это ж, можно сказать, история. И "Черная на мосту" картина что надо, хорошая картина: и сохранность, и все. Где ты ее, кстати, надыбал?

Мирослав Г. сделался строг.

- Коммерческая тайна, - сказал он. - Ты меня, конечно, извини... А за то, что на аэродроме мне помог, где паспорта проверяли, спасибо.

- Да ладно, - сказал Стеф и допил свой виски. - Не за что... - На миг перед ним высветилась неприятная реалистическая зарисовка: глухомань, ржавое болото, Мирослав Г. в высоких сапогах, прижимая к плечу ружейный приклад, ловит в прорезь прицела шлепающего крыльями глупого селезня.

До объявления двенадцатого лота аукционный зал был неполон. Продажа шла ни шатко ни валко. Закрывая сделки, аукционист постукивал своим молотком, похожим на колотушку для глушения рыбы на кухне.

Потом пришло время Каца. Зал наполнился до предела, свободных мест не осталось. Служители внесли и укрепили на мольберте "Черную обнаженную на высоком мосту". Следующей шла "Дама с бабочками и рыбами". Стояла совершенная тишина. Аукционеры ждали начала главных торгов, как азартные лошадники на ипподроме ждут заезда с фаворитом. Секретарь аукциона вглядывался в лица перед ним - европейские, японские, семитские; добрая половина аукционеров была ему знакома.

Аукционист назвал стартовую цену "Черной обнаженной": шестьсот тысяч долларов. Началось.

Началось? Пожалуй, точней было бы сказать: заканчивается. Так думал и размышлял Стеф Рунич, сидя за столиком уличного кафе, за углом аукционного зала. Шаг был определен в шестьдесят тысяч долларов, цена быстро дошла до восьмисот сорока тысяч - и Стеф не выдержал: нервы гудели, сердце опасно колотилось. Кивнув Магде, он вышел на улицу.

Заканчивается! Первый акт спектакля заканчивается: разведены персонажи, обрисован главный герой, интрига захватывает, финал покамест непредсказуем... Стеф загадал: если дойдет до миллиона - победа! Какая чушь, ерунда: шесть нулей почему-то означают победу. А если меньше на один шаг? И чья это, по сути дела, победа - покойного Матвея Каца из Кзылграда или его, Стефа, триумф и торжество? А мировое искусство - как с ним? Пока никак, если честно говорить; это дело будущего. Надо издавать монографии, снимать кино, печатать статьи в журналах - работа на годы. Магда сказала, что необходимо провести конкурс на лучший мемориальный комплекс в Кзылграде - установить хотя бы памятник на кладбище.