- Ваше Сиятельство, - спросил он, - Вы можете дать нам гарантии, что защитите поселок от теппелов?

Наступила тишина, повисла, и никто не решался нарушить ее. И в тишине, после молчания - негромкий голос Дана:

- Мы не знаем силы теппелов. Мы можем дать только одну гарантию. Пока будет жив хоть один из моих бойцов, ни один теппел не войдет в пределы Поселка.

Снова тишина. И голос Скира.

- Вы можете делать то, что считаете нужным, к северу, к югу от Поселка, и здесь, внутри.

И потом как-то все засуетилось, зашевелилось, поднялось. Эгадон ушел. Встала и Таня, поборов приступ головокружения. Вышла вслед за Даном, накинув плащ. Уже на улице Дан остановился, повернулся к ней.

- Присядь - сказал он, указывая на близлежащую завалинку. Таня послушно повалилась на холодный камень. Дан сел рядом, и вскоре боль в сердце утихла. Голова перестала кружиться, Таня облегченно вздохнула.

- Прости меня, ради Бога, - сказал Дан, - Я не должен был тебя звать.

- Я для того и здесь, в Ладиорти, - быстро возразила Таня, - чтобы тебе помочь. Не знаю только, не бесполезно ли это было...

- Ну что ты, - Дан улыбнулся, - без тебя бы я не справился.

Таня почувствовала, как улыбка, помимо воли, неудержимо рвется на лицо.

- Ну пошли, - сказал Дан, и они поднялись и двинулись вперед, по улице.

Скорей! - они скакали вновь по полупустой серой земле, скорее к Замку. И лошади, почуяв близкий кров, торопились, рвались в галоп. Ветер касался заледеневшей, нечувствительной кожи, и Таня сжимала изо всех сил повод покрасневшими пальчиками, ей нелегко было сдержать коня. Серое тихое пространство вокруг, не видно, не слышно, и низкие травинки гнутся под копыта... И наконец - Замок, и открываются ворота, и четверо в серебряных плащах въезжают в маленький беленный поселок. Спешились, и коней повели в поводу. Молча до конюшни, и тихо разговаривая - вышли, привязав животных. И разошлись по делам, и Таня осталась одна на улице. Она пошла вдоль полуслепых домишек, где негромко разговаривали, пели или же молчали. Но ей здесь было хорошо, и никогда она не чувствовала себя здесь ненужной. Она могла бы войти в любой из домиков, но брела без особой цели и в конце улицы встретила Полтаву.

... Маленькая сырая комната, сероватые стены и тусклый свет из оконца вверху. Запах дома, и легкий треск горящих дров, музыка, музыка, которой не слышно, но которая есть. И двое возле низкого стола, две девушки, они шьют простыми длинными иглами, и светлая головка склонилась над работой, и схваченная хайратником темная шевелюра той, что постарше, склонилась над шитьем. Таня тихонько шевелит губами, помогая себе, и маленькие руки неумело справляются с толстой иглой, прокалывая грубую ткань. А длинные ловкие пальцы второй шьют играючи, а в зеленоватых глазах замерло что-то полузабытое, прекрасное, а может быть очень печальное. Она вскидывает полотно на колене, на живописной драной заплате вытертых джинсов, зубами отрывает нитку, начинает следующий шов. Она кидает мельком взгляд на Танину работу и говорит тихонько:

- Потише. Стежки сильно крупные. Это тебе не на машинке строчить.

И тут же без перехода заводит вечную женскую песню, и Таня подхватывает на второй строчке.

Виновата ли я, виновата ли я,

Виновата ли я, что люблю?

Виновата ли я, что мой голос дрожал,

Когда пела я песню ему?

Голос у Полтавы низкий, грудной, но она чуть фальшивит, а Таня поет тонко, высоко, чисто. Песня не мешает ей шить. Она пришивает воротник к новой рубашке, и потайная мысль тепло дремлет на дне, вполне возможно ведь, что эту рубашку будет носить Дан. Почему бы и нет? В общем-то, это не так уж важно. Кто-нибудь наденет эту рубашку, и она будет мокрой от пота, и свет карроса пропитает ее, она будет пахнуть дымом , и в ней будет тепло и легко - ах, как хороша эта работа! Но если ее наденет Дан - в десять раз лучше. Эта ткань коснется его плеч, скользнет на грудь и на спину, обнимет его - так мягко, так ласково.