Он сердито к ней повернулся.

— Прошу тебя, — крикнул он. — Пожалуйста, ты не командуй!

Ида поднялась и встала рядом с его стулом.

— Сэм, ты расчистишь дорожку! — почти завизжала она.

— Молчи! — крикнул он.

— Ты расчистишь дорожку! — Голос у нее дрожал от бешенства.

— Да умолкнешь ты или нет? — взвыл он и встал в гневе со стула. — Умолкнешь ты или нет, ты, мерзавка?

Сэм так и ахнул в душе. Слова сорвались у него с языка, и вот опять эти слезы. Тоска проняла его до костей. Он проклинал магазин, проклинал свою бесполезную жизнь.

— Где лопата? — спросил он сдаваясь.

Она на него и не глянула.

Он пошарил по магазину и нашел лопату недалеко от двери в погреб. Постучал лопатой об пол, чтобы сбить паутину, и вышел наружу.

Ледяной февральский ветер прохватывал его сквозь легкий пиджачишко, снег терзал ноги как ледяными клещами. Ветер срывал с него фартук, стегал по глазам редкими волосами. Отчаяние нашло на Сэма, но он старался его побороть. Нагнулся, сгреб снег в кучу, сбросил в канаву, и куча, упав, разбилась. Лицо у Сэма стало багровое под хлещущим ветром, холодные слезы текли по щекам.

Мистер Фаин, отставной полицейский, один из клиентов Сэма, пробирался мимо, плотно укутанный.

— Господи, Сэм, — прогремел он, — надел бы что потеплее.

Жильцы с верхнего этажа, молодая итальянская чета, вышли из дому, направляясь в кино.

— Это же верная пневмония, мистер Каплан, — сказала миссис Коста.

— Вот и я говорю! — крикнул мистер Фаин.

— Хоть бы пальто надели, Сэм, — посоветовал Патси Коста.

— Да я уж кончил почти, — буркнул Сэм.

— Тут ведь вопрос здоровья, — сказал Патси.

И продолжил свой путь сквозь ветер и снег с женою в кино. Сэм все сгребал снег и бросал в канаву.

Когда уже расчистил дорожку, Сэм совершенно закоченел. Из носу текло, слезились глаза. Он поскорей вошел в дом. Переход к теплу был такой резкий, что у Сэма разболелся затылок, и тут он понял, какую совершил ошибку, не надев пальто и перчатки. Его шатало, он вдруг ослабел, будто все кости растаяли, которые держат тело. Сэм ухватился за прилавок, чтобы не упасть. Когда головокружение прошло, он проволок мокрую лопату через весь магазин и приткнул в углу.

Ида уже не плакала. Глаза у нее были красные, и она их отвела, когда на кухню ввалился Сэм. Сэма все еще колотило. Он подвинул свой стул к самой печке, взял еврейскую газету, но так устали глаза, что он ни слова не различал. Он прикрыл веки, газета скользнула на пол. От печного жара закоченевшее тело оттаяло. Сэма одолевал сон. Он задремал уже, но тут отворилась входная дверь. Сэм вздрогнул, открыл глаза — посмотреть: может, Ида пошла в магазин. Нет, сидит себе за столом в ледяном молчании. Веки у него дрогнули, глаза снова открылись. Он кое-как встал и прошаркал в лавку. Покупательница хотела батон хлеба и сыра на десять центов, Сэм ее обслужил и вернулся на свое место у печки. Снова закрыл глаза и отчаянно расчихался. Из носу текло. Стал искать платок, а тут снова открылась входная дверь.

— Иди туда, — сказал он Иде. — Мне надо принять аспирин.

Она не шелохнулась.

— Я простудился, — сказал он.

Она пропустила это мимо ушей.

С отвращением он пошел в магазин и обслужил покупателя. На кухне он опять расчихался. Сэм ссыпал две аспиринины из флакона, поднес ко рту на ладони, запил водой. Когда он снова сел к печке, его уже вовсю продирал озноб, он трясся.

— Я заболел, — сказал он жене, но Ида даже не оглянулась.