— Он сделан из корейских волос.

— Натуральных?

— Да.

— Нет, — сказала Ида, — восточные волосы мне, пожалуй, не подойдут.

— Почему, позвольте спросить?

— Даже не знаю, как объяснить, но мне кажется, я от этого буду уже не та.

— Мне кажется, вы и без того уже не та, — сказал хозяин магазина с таким видом, будто был обязан об этом заявить. — И еще мне кажется, парики вас совсем не интересуют. Вы приходите сюда в третий раз и каждый раз доводите всех. Вы же парик пришли покупать, а не гроб. Некоторые люди выбирают парик с удовольствием — как красивое платье или украшение.

— Я совсем даже та, — ответила Ида раздраженно. — И вообще, речь идет только о париках. Я сюда пришла не на сеанс доморощенного психоанализа. — Щеки у нее горели.

— Честно говоря, я бы предпочел с вами дела не иметь, — сказал хозяин. — И вовсе не жажду заполучить вас в клиенты.

— Tant pis pour vous, — сказала Ида, покидая магазин Нормана.

На улице она почувствовала, что разозлилась не на шутку. Минут пять она стояла не в силах сдвинуться с места. День был очень теплый, но она все равно повязала голову платком. А потом зашла в шляпный магазин поблизости и купила фиолетовую шляпку с ворсом.

В тот вечер они с Эми поругались. За ужином они ели рыбу, и Эми сказала, что встретила мужчину и через пару недель, когда он вернется из Калифорнии, она к нему переедет.

— Что за мужчина? — взвилась Ида. — Ты его в баре подцепила?

— Я с ним познакомилась в нашей фирме, если тебе так уж надо знать.

— А разве мне не надо знать? — сбавила тон Ида.

Эми смотрела поверх головы матери, куда-то на стену, и, хотя смотреть там было не на что, белки ее глаз так и сверкали. Верный признак, что Эми крайне недовольна. Ида это знала, но продолжала:

— Почему ты не снимешь отдельную квартиру? Ты хорошо зарабатываешь, да и от отца тебе осталось пять тысяч долларов.

— Их я хочу оставить на случай крайней необходимости.

— Эми, скажи, каким ты видишь свое будущее?

— Обычным. Не радужным, но и не мрачным.

— Сможешь ли ты заботиться о себе в одиночку?

— И вовсе не обязательно выходить замуж. О себе я позабочусь сама.

— Ты вообще когда-нибудь замуж собираешься?

— Если это будет жизненно необходимо.

— Что значит необходимо, ты что, не хочешь иметь детей?

— Может, когда-нибудь и захочу.

— Тебе уже двадцать восемь. Сколько еще в запасе?

— Мне двадцать восемь, и лет десять у меня еще есть. Некоторые рожают в сорок.

— Очень надеюсь, — сказала Ида, — что эти десять лет у тебя будут. Я за тебя боюсь, Эми. У меня из-за тебя покоя нет.

— И у тебя нет, и мне покоя не даешь.

Ида назвала дочь дрянью, Эми встала и с мрачным видом удалилась в свою комнату. Ида боялась либо броситься на Эми с кулаками, либо упасть в обморок. У нее раскалывалась голова, она ушла к себе и легла на кровать. Некоторое время она рыдала.

Потом долго лежала и пыталась забыть про ссору. Чтобы отвлечься, Ида встала и взяла альбом со старыми фотографиями. Вот Мартин, молодой, черноусый, подбрасывает малютку Эми в воздух. Вот она двенадцатилетняя пухлая девочка, она тогда не вылезала из джинсов. Но длинные волосы она решила обрезать только в восемнадцать.

Среди фотографий Ида нашла снимок своей матери, миссис Фейтельсон — ей тогда было не больше сорока — в шейтле из конского волоса.