«Кукушкин плач». Тот самый, что ты подарил мне. Он вспыхивает, как и в день нашего прощания.

Я никогда не забуду, что ты рассказал мне, уже готовясь взойти по трапу. И я не обижен, совсем не обижен за много приливов молчания, в которые не знал твоего секрета. Я лишь все еще гадаю… как же так получилось сейчас? За что такая милость?

Наверное, и я бы стыдился такой истории предков – истории барона, который был блистательным поэтом, и истории его сына, тоже поэта, считавшего себя посредственнее родителя. Истории, в которой сын не стал спасать тонущего отца, когда они вышли на морскую прогулку. Истории, в которой, потеряв родную кровь и соперника, юноша не стал счастливым, а сошел с ума, ну а дети его родились уже без гербового соцветия. Твой прадед, дед, отец и ты несли их проклятье целый век. А я… что ж, я рад, если ты прав и если я своими жалкими попытками убить змею помог тебе его снять. И вот я шепчу свое имя: Идо ди Рэс. И пусть у меня нет прозвания, тонкие веточки, увенчанные слезами, расцветают на моей коже. Иллидике они очень нравятся. Мне тоже. Да, обещаю. Я с честью продолжу наш род.

Но пока все, что составляет мою жизнь, – фрески и храмы, храмы и фрески. Светлые. Темные. И переменные. Наверное, мы пришли к какой-то мудрости, к какой-то, наконец, настоящей мудрости, поняв, что богиня Судьбы не светла, а бог Кошмаров не темен, что природа многих, кому мы поклоняемся, заполнена лишь тем, чем мы – верящие – ее заполняем. И мы станем совсем мудры, когда переменными станут для нас все боги. Когда не будет света и тьмы, когда нам не нужны будут эти полумеры. Впрочем… тогда, наверное, мы отвернемся от богов вовсе. Мы сами станем как Храмы, как Небо, как Боги. И они в гневе откроют глаза снова.

Но пока мы будем просто жить. А я буду мечтать о том, как сяду на корабль и увижусь с тобой. Как мы будем снова рисовать вместе, а на месте мертвой змеи и увядших ядовитых цветов в моей груди вспыхнут звезды. Теперь я верю: я способен на многое. Не так, как ты, а по-своему. Ведь мой свет давно горит в чужих сердцах.

Я люблю тебя. Я люблю руины, на которых остался. У нас все будет хорошо.

Кстати, Элеорд. Твои черешневые деревья в нашем обугленном саду и возле королевского замка… они расцвели.

Эпилог

Ветер на горных вершинах

[Первый прилив от Великого Разлада]

Бьердэ было холодно в горах, хотя белая шерсть по-прежнему защищала его и становилась только гуще. И все же очень холодно – сегодня он обостренно почувствовал это, стоя на краю утеса и глядя в ясное темно-синее небо, напоминающее полированный кусок стекла. Там зажглись два новых созвездия. Стрела и спираль.

– Что это? – спросил он вслух.

«Какая тебе разница?» – не прекращая потрошить огромного осетра, ответил старейшина Эндэ мысленно.

От этого тоже было холодно: над горами не звучало голосов. Придя сюда, пироланги стали общаться только мыслями: сначала боялись лавин, а потом, когда возвели сверкающие белые города, в живой речи им уже не виделось смысла. Многие подзабыли ее. Дети ей не учились. А Бьердэ по ней тосковал. Эндэ – толстый, благодушный, чуть более живой, чем прочие, – иногда болтал с ним, но сегодня был не в настроении.

– Этих звезд не было, – упрямо проговорил Бьердэ. Порыв ветра вздыбил его шерсть и поднял сноп снега.

«Звезды рождаются и умирают. – Нож лязгнул о чан. – Это частое явление».

– Ни разу за наше пребывание здесь такого не происходило. Ни разу за весь Раз…

Красные глаза Эндэ сверкнули.

«Мы не говорим о Разладе, Бьердэ.