А Эдуард рассматривал Ларису масляными глазками, но не так, как смотрят на беспомощную соблазнительную женщину, а так, как созерцают дорогой деликатес на тарелке. Даже губы облизывал. На нем вместо обычного дорогого костюма был надет какой‑то дурацкий балахон, белый, атласный, с красной каймой по подолу, со здоровенным золотым диском, на якорной цепи свисавшем с шеи. Это было бы дико смешно, если бы Эдуард не крутил в руках по давней привычке блестящий продолговатый предмет.

На сей раз – не «паркер» с золотым пером.

Скальпель.

– Жаль, что я не кинорежиссер, Лариса Петровна, – говорил Эдуард вкрадчиво и почти ласково – так говорят в романах инквизиторы. – В семидесятые годы, если мне не изменяет память, на экраны вышел фильм под названием «Сладкая женщина»… Я бы римейк снял. С вами, Лариса Петровна, в главной роли. Сладкая вы, моя дорогая, редкостно…

Мертвецы из его банды стояли поодаль и ждали. У них только слюна не капала с клыков, но то один, то другой из них вдруг принимался нервно облизывать губы. Зрелище было фантастически гадким.

Я не смогу отсюда выбраться, вдруг поняла Лариса. Просто не смогу. Они жрали мою душу, когда я тут танцевала, но время вышло – и теперь они собираются меня доесть. Сожрать тело.

Ужас ударил под дых, как раскаленный клинок. Лариса вспомнила те моменты, когда покончить с собой ей казалось легче, чем ожидать убийства – и окончательно осознала то, о чем уже давно догадывалась ее интуиция. Это было действительно страшно, но больше – это было унизительно и мерзко. Боль, смерть – дела, о которых Лариса так много думала, что уже привыкла. А пожирание живьем – ходячими трупами, гниющими на ходу…

Ворон! Да где же ты, Ворон?! Их тут много, а я одна, я связана, я беспомощна – где же ты?! Ты же всегда приходил, когда я попадала в беду! Ворон, Ворон, я понимаю – если они меня сейчас убьют и сожрут, я никогда с тобой не встречусь. Я просто исчезну – они сожрут мою душу вместе с телом!

Лариса прокусила губу, чтобы не заорать в голос.

– Мы с вами всегда отлично понимали друг друга, – продолжал Эдуард, улыбаясь. – Вы очень разумная женщина, Лариса Петровна, и еще – вы стильная женщина. Такие служащие, как вы, делают честь заведению. Мои гости от вашей медовой сладости были просто в восторге. Но, к сожалению, мне показалось, что вы готовы нарушить контракт. Как я уже говорил, это совершенно недопустимо…

Острые блики на мерно вращающемся скальпеле в его бледных пальцах гипнотизировали Ларису. Она постепенно погружалась в транс бесконечного отчаяния, а пытка ласковостью мертвеца все продолжалась – и Ларисе казалось, что ей конца не будет. В те мгновения она поняла, как истязуемые начинают желать смерти, чтобы прекратить мучения – голос Эдуарда лился густой липкой патокой на лицо, это было тяжелее любой физической боли.

Он как‑то научился причинять боль непосредственно душе, подумала Лариса в тоске. Это невозможно вынести, хоть бы сознание потерять, Ворон, где ты…

Грохот и звон бьющегося стекла показался Ларисе громким, как взрыв. И свежим – если звук может быть свежим. Или, на самом деле, свежим был неожиданный ветер, рванувшийся в зал сквозь разбитое зеркало. Запахи надушенных тряпок, гнилого мяса, дешевой парфюмерии снесло этой серебряной струей чистоты, снега и ладана.

Лариса закричала бы, если бы судорога не сжала ей горло – в пустой зеркальной раме стоял Ворон. Его вид был ужасен и великолепен; волосы разметались вокруг лунно‑белого лица, на котором глаза рдели, как угли, золотисто‑красным, нечеловеческим огнем. Верхняя губа вздернулась, обнажив клыки – два длинных острия, как у рыси или пумы, но передний резец был по‑прежнему сломан, как при жизни.