Степан сбил из сосновых тесин щит и, повесив его на сук в полусотне саженей от скита, стал учить Никиту стрельбе из лука. Стрельба долго не давалась отроку – стрелы улетали мимо щита в лес, и потом они все ходили по кустам, выискивая их. Но в конце-концов упорство и труд отрока и его учителя одержали уверенную победу, и стрелы стали точно ложиться в центр щита… И скоро Никита стал приносить из леса то зайца, то фазана иль курочку его, то тетерева, пополняя скудный пищевой запас лесовиков.

                   Настена расцвела с весной. Отощав в голодный месяц лютый, она каждый день варила теперь щи из крапивы на бульоне из птицы, добываемой Никитой, и, став нормально питаться, утратила былую угловатость, слегка округлилась, приобретя особую женскую привлекательность…

                    Гуляя со Степаном по лесным тропинкам, девица искоса смущенно поглядывала на его суровое, неулыбчивое лицо лучистыми глазами, цвета василька-цветка, а когда их руки и плечи соприкасались нечаянно, вдруг вспыхивала ярким румянцем… Любовь к этому человеку, много повидавшему в жизни, нелюдимому и замкнутому переполняла ее, рвалась наружу в мир, в весну…

                   А Степан – такой мужественный, такой опытный и славный боец, вой, прошедший сквозь огонь и воду, вдруг терялся и робел в присутствии девицы, не смея глаз поднять от земли и слово произнести… Он был почти здоров, лишь изредка накатывала в голову боль, и тогда он долго отлёживался, чувствуя слабость в ногах и головокружение. Но то ли тепло весеннее, то ли холя и нега, Настенькой излучаемые, действовали благодатно, но только всё реже и реже случались у Степана приступы, лишавшие его сил и радости жизни.

                  Скоро зацвела в лесу черёмуха, груша-дичка выбросила нежно-розовый цвет свой, шиповник шаром бело-розовым обратился, заблагоухав дикой розой… Лес преображался, а вместе с ним преображались и обитатели скита, пережившие тяжёлую, лютую зиму в скиту отшельническом.

                  И однова дня, уйдя далеко в лес, вышли Степан и Настёна на поляну круглую, к журчащему меж каменьев замшелых ручью… И так тихо, так приютно стало им в месте этом, дубами могучими окружённому, да сныть-травой густо поросшему, что только взглянули они друг на друга, и словно искра Божья пронзила сердца их любящие, соединив их навеки, толкнув в объятья друг дружки. Они упали в высокую молодую траву, исступленно целуя и милуя уста, глаза, руки… Тела их, трепеща и волнуясь, тесно прижались к земле, прогретой солнцем и сплелись в любви великой и чистой, как воды лесного ключа хрустального…

                  Потом они долго лежали, взявшись за руки и глядя в бездонное синее небо, и, казалось, ничто в мире подлунном не сможет нарушить этот тихий покой, соединивший их в великом чувстве любви и света…

                  И вдруг что-то мокрое ткнулось в плечо Степана. Он лениво повернул голову и увидел… волчонка. Малыш сидел, расставив крепкие толстенькие лапы, и, склонив набок лобастую голову, уши навострив, внимательно смотрел в глаза Степана, словно вопрошая: «ты свой»?

                  Степан осторожно отнял руку из тонкой девичьей ладони и присел.