Прости меня, Боже, за эту ложь…

— Ну и расскажи, делов-то! Ведь женщина вправе поступать по-своему, даже если муж не одобряет?

— Объективно — ты права.

Лора на миг задумалась.

— Тогда тебе никакая еда не будет в радость, да, Нана? Настоять на своем можно, но он так огорчится, что тебе и есть не захочется, верно?

Анна улыбнулась:

— Вот ты и ответила на свой вопрос. Даже лучше меня.

Чуткий ребенок. Словно идеально настроенный музыкальный инструмент: я нажимаю на клавишу — она отзывается звуком, которого ждешь, не выше и не ниже. Она ближе, роднее, чем Айрис. Настоящая дочь. Хотя мои отношения с Айрис скорее правило, чем исключение, — теперь-то я могу судить, я выслушала в жизни немало чужих исповедей, и дочерних, и материнских. А как, интересно, ладила бы я со своей мамой, будь она жива?.. Надо поостеречься, нельзя приваживать Лору в ущерб ее близости с Айрис. Бабушки порой слишком неуемны в любви.

— Папа вчера вечером сыграл все партии из «Лебединого озера» и рассказал либретто. Знаешь, он попал именно на эту вещь, когда впервые смотрел балет. В Вене тогда гастролировала Анна Павлова, и он ходил вместе с родителями. Мы все «проработали подробнейшим образом» — и музыку, и сюжет. Ты же знаешь, какой папа дотошный. Все делается «подробнейшим образом». — Лора засмеялась. — Когда я была маленькой, лет восьми, собиралась стать балериной. Тогда я еще верила, что достаточно захотеть — и все сбудется.

— А теперь? Разуверилась?

— Почти. Так мне, во всяком случае, кажется. А может, я по-прежнему маленькая и не могу себя оценить. Сама-то я чувствую себя очень взрослой. Иногда.

— Да, понимаю. А я сегодня увидела в витрине красивое розовое платье и позабыла, что я старуха.

Лора не запротестовала, не воскликнула с лицемерным негодованием: «Ты вовсе не старуха!» Вместо этого она сказала:

— Наверное, ужасно быть старой. Да, Нана?

— Да — если непрерывно думать о старости. А я стараюсь не думать, как мало времени в запасе.

Лора поставила локти на стол, уютно устроила подбородок в ладонях. Они ждали десерта: Анна — кофе, а Лора — торт и вторую порцию мороженого. Отправляясь с нею обедать, Анна никогда заранее не знала, голодовка у нее нынче или жор. Сегодня она явно вознамерилась наесться до отвала.

— Скажи, Нана, — начала Лора очень серьезно, — ты довольна прожитой жизнью?

— Господи! Ну и вопросец! Чересчур трудный для такого чудесного, яркого субботнего дня. Да и не могу я на него ответить, не знаю как.

— Постарайся!

— Не могу. Если ты спрашиваешь: счастлива ли я тем, что имею, ответ будет — да, очень. Я всех вас очень люблю. У меня есть друзья. Я занимаюсь интересными и, смею надеяться, хоть чуть-чуть полезными делами. И позволяю себе некоторые радости: вожу вот внучку на балет. Но если ты спрашиваешь, хотела бы я прожить иную жизнь… Как у Павловой, допустим, или у мадам Кюри… На такой вопрос действительно невозможно ответить.

— Мне иногда так жаль людей, — сказала Лора. Она взяла в рот мороженое и не глотала, ждала, чтобы согрелось. — Папу, например. Я его часто жалею.

— Почему?

— Он, наверное, все время думает о той семье, о Лизл, о мальчике. Только никогда о них не говорит.

Анна промолчала.

— По-моему, — продолжила Лора, — он чувствует, что маме это не понравится.

— Почему? — Анна пожала плечами. Нельзя показывать виду, как это важно.

— Не знаю.