— Подожди! — закричал он, увидев выражение ее лица. — Анна, ты на меня сердишься?

— Сержусь? Нет. — Только смертельно напугана.

— Анна… Я хочу сказать… Ты самая удивительная, самая великолепная женщина. И еще… Если ты думаешь — короче, я уважаю тебя больше любой женщины из тех, кого я знаю.

— Уважаете меня? После…

— Да! Да! Ты не должна себя казнить. Это было чудесно! Чудесно и естественно. Запомни!

— Естественно! — Голос ее дрогнул. — У меня ребенок, муж…

Он попытался взять ее за руки, но она отшатнулась. Рот ее кривился; готовые хлынуть слезы горели в уголках глаз.

— Ты не причинила им никакого вреда, — мягко сказал Пол.

— О, Боже…

— Ну не надо, ты не должна казниться. И плакать не должна. Анна, я же думал о тебе, помнил о тебе все эти годы. Я так хотел тебя. Когда ты жила здесь, в доме, ты была девочка, ребенок, я не смел до тебя дотронуться…

Нет, это бред, наваждение, ночной кошмар. То, что случилось наверху, не случилось, а привиделось!

— И ты хотела… хотела быть со мной, — совсем тихо сказал Пол. — Я знаю, Анна, дорогая, неужели этого надо стыдиться?

Стыд. Я, Анна Фридман, жена Джозефа, мать Мори. Я это сделала. Четырнадцатого марта, в полдень, я это сделала.

Тошнота прихлынула, заклокотала в горле.

— Я должна идти! Мне надо, надо идти! — Она дергала задвижку, никак не могла справиться с замком.

— Я не отпущу тебя такую! Подожди, сядь на минутку, давай поговорим. Ну, пожалуйста! Прости меня, пожалуйста!..

Она ослепла, оглохла от ужаса.

— Нет, нет! Выпустите! — Замок поддался. Дверь распахнулась. Она оттолкнула его и выскочила на улицу.

Обычная весенняя нью-йоркская улица. Стайка мальчишек играет на тротуаре в камешки. Со стуком приближается фургончик; торговец громко выкрикивает названия и цены своих товаров: спаржа, ревень, тюльпаны в горшках. Но ей надо бежать, бежать без оглядки. Она чувствует за спиной чью-то страшную тень, словно в темной прихожей пустого заброшенного дома. Она должна бежать — на край света. Или домой.

Она побежала домой.

Джозеф с Мори ушли гулять. Наверняка на реку — смотреть военные корабли, которые встали там на якорь. Возле кораблей вьются маленькие юркие лодки. По палубам снуют матросы.

В ванной она сорвала с себя всю одежду. Пустила горячую-горячую воду, почти кипяток; залезла в старенькую, щербатую ванну. Стыд. Я хотела, чтоб он носил меня на руках, обнимал. Хотела чувствовать. Он прав: я хотела. Я его не виню. Он бы не дотронулся до меня, если б не знал, что я все позволю.

Кожа горела. Грязь, мерзость. Она взяла щетку и стала тереть себя изо всех сил. На нежной тыльной стороне рук выступила кровь. Хорошо бы утонуть. Соскользнуть на дно, лицом в воду, и все решат, что я потеряла сознание.

Открылась входная дверь. Джозеф и Мори.

— Анна! — окликнул Джозеф у двери в ванную.

Она вышла, завязывая на поясе купальный халат.

— Я получила чек. Возьми на бюро. Можешь позвонить мистеру Малоуну.

— Дали! — выдохнул он удивленно, словно не веря своим ушам. Губы его дрогнули. Но он не заплакал, а воскликнул: — Ты получила чек! Ты получила! Анна, теперь все изменится, все! Вот увидишь! — И тут же закидал ее вопросами: — А как ты ее попросила? Что она сказала? Обо мне она расспрашивала?

— Ее не было дома. Чек выписал сын.

— Анна, было очень тяжело? Скажи честно! Да, конечно, тебе было неловко просить.