Церковь. Впервые в жизни она попала в церковь.

По стенам, с трех сторон, статуи и картины. Молодой, полный жизни и сил человек с яркими соломенно-желтыми волосами извивается на кресте. Женская фигура из бледно-голубого гипса: должно быть, Мария, они зовут ее Матерью Божьей. Анна закрыла глаза. Шляпку я так и не купила, Джозеф удивится, что я шаталась целый день под дождем, да еще без толку.

Зазвучал орган. Смолкнул. Снова зазвучал. Кто-то упражняется. Музыка курилась, точно дым, взмывала вверх за золоченым алтарем и оседала клубами по углам. Анна села, уткнулась лбом в спинку передней скамьи и заплакала.

Боже, услышь меня. Я пошла бы в синагогу, но она теперь закрыта. Нет, не пошла бы — вдруг кто увидит? Боже, я не знаю даже толком, верю ли я. Джозеф, тот верит по-настоящему — вот бы и мне так… Но все-таки, Боже, услышь меня и подскажи, что делать. Мне двадцать четыре года. Только двадцать четыре. Впереди еще столько лет, у меня нет сил их прожить.

Чей-то голос:

— Дочь моя, у вас горе?

Подняла глаза: молодой священник в длинной черной сутане, вместо пояса — металлическая цепь. Никогда прежде она не видела священника так близко. Дома, в местечке, они, завидев священника, переходили на другую сторону улицы.

— Я не католичка, — сказала она. — Просто там дождь…

— Это не важно. Сидите, сколько хотите. Но быть может, вы хотите поговорить?

Живой человек, с хорошим добрым лицом. И она никогда больше его не увидит.

— Да, у меня горе. Я хотела бы умереть.

— У каждого в жизни бывает такой день. — Священник присел на переднюю скамью.

С чего же начать?

— Муж мне верит, — прошептала она. До чего ж глупое начало. — Он говорит, что может доверять на всем свете только мне одной. — Священник молча ждал продолжения. — Он говорит, что знает: я никогда ему не солгу. Никогда…

— А вы солгали?

— Хуже. Намного хуже. — Она отвернулась, не смея взглянуть на священника. Нет, на статуи и картины тоже нельзя. Лучше на пол и на свои руки на коленях. — Но как же, как я вам-то скажу? Вы подумаете, что я… Вы не захотите слушать… Вы такого не слышали…

— Я слышал все.

Нет, такого — никогда. Я не могу произнести это вслух. Не могу. Но и в себе носить не могу. Не выдержу больше.

— Это связано с ребенком, которого вы ждете? Верно?

Она не ответила.

— Ребенок не от мужа?

— Да, — прошептала она. — Господи, лучше бы я умерла!

— Вы не вправе произносить такие слова. Только Богу известно, что лучше, Он решает сам.

— Но я не заслужила, мне нельзя жить!

— Жизнь заслужил всяк живущий. И ребенок ваш, еще не рожденный, тоже.

— Если б я могла искупить вину! Понести наказание…

— Вы что же, думаете, что останетесь безнаказанны? Вам предстоит искупать вину каждый день, до конца жизни.

Орган, было смолкший, заиграл вновь. Тихая музыка курилась туманной дымкой.

— Я искала в себе мужество сказать Джозефу правду. Но нет, я не могу.

— Зачем говорить ему правду?

— Чтобы быть честной. Чтобы очиститься.

— Какой ценой? Лишив его покоя?

— Вы думаете?

— А вы сами задумайтесь, хоть на миг.