Я поймал плащ и снова сложил его.

— Вот теперь наш разговор направляется в нужное русло. Так зачем же ты приехала, Дана? Повидать меня? Ты соскучилась?

Она недоуменно помотала головой.

— Поверить не могу, что это говоришь ты, Винсент. Ты хоть понимаешь, кому ты это говоришь?

— Отвечай, Дана. Я уже сказал, что не буду играть с тобой в эти игры. Ты меня не ударишь и не убьешь, спать нам не нужно, я не голоден, так что мы можем сидеть тут так долго, как вздумается.

— Ты жесток со мной, Винсент. Я не заслужила такого отношения.

— Я тоже думал, что я его не заслужил. И уж точно не мог подумать, что оно достанется мне именно от тебя.

Дана в сердцах топнула ногой.

— Ты мной манипулируешь! — крикнула она со слезами в голосе. — Зачем?! Ты ведь знаешь, что если бы я могла, то я рассказала бы тебе все!

Я встал и бросил плащ в кресло. Теперь мы стояли совсем рядом, как тогда, в аптеке, с одним-единственным отличием: за дверью не топтался напуганный происходящим Эдуард. Дана подняла голову и посмотрела мне в глаза. Что-то неуловимо изменилось в ее лице, которое я, несмотря на годы разлуки, помнил до мельчайшей черточки. Она была другой, совсем чужой. Впрочем, так оно и должно было быть: она мне не принадлежала. Она больше никому не принадлежала, только самой себе и Великой Тьме, которая должна была решить, когда настанет ее черед уйти. Но разве я отказывался от своей клятвы? И разве Дана не добровольно, а под чьим-то давлением или в результате чьих-то угроз сняла с себя все обязательства перед Орденом, включая клятву хранить неприкосновенность?

— Я не могу рассказать, Винсент, — сказала Дана тихо, почти шепотом. — Можешь считать, что сама Великая Тьма запечатала мне уста. Я не имею права выдавать тайны Великих.

— Кого из Великих?

Она покачала головой.

— Я оказала большую услугу Ордену, согласившись на это, и я до сих пор свободна, но это еще не значит, что меня не могут развоплотить. Ты в курсе, как это важно порой — держать язык за зубами.

Я сделал шаг в сторону, но Дана взяла меня за руку.

— Пожалуйста, Винсент, не уходи. Ты не можешь уйти, ты пришел сюда не для этого!

— Интересно, и для чего же?

Она снова подняла на меня глаза. Еще до того, как мы поклялись друг другу в любви и верности, наши друзья часто шутили и говорили, что стоит только мне войти в комнату — и взгляд Даны из холодного вампирского тут же превращается в теплый и человеческий. Наверное, они и сами не подозревали, сколько истины было в этих шутках.

— Для того чтобы побыть со мной, — ответила она, наконец. — Но я не буду настаивать — такое поведение тебя не красит, да и с точки зрения закона оно сомнительно…

— Кто запретит мне, если я сам — закон?

На губах Даны промелькнула улыбка. На этот раз, не чужая и холодная, а знакомая мне улыбка — такая, которую я видел тысячи раз.

— Ты не изменился, Винсент, — сказала она. — Крови вакханки, как я уже говорила, у меня нет. Взамен могу предложить свою.

Я обнял ее за талию, наклонился к ней и поцеловал. Знакомое, но давно забытое ощущение от прикосновения — такое невозможно испытать ни с одним существом, будь то греческая гетера высшего класса или опытная вакханка, из тех, которые дают уроки любви молодым карателям. Тонкая ткань халата позволяла почувствовать температуру ее кожи: как всегда, чуть холоднее, чем у смертных, и в первые секунды это показалось мне странным, но тело мгновенно настроилось на нужный лад. Инстинкты, которых наши предки были лишены: им было оставлено только одно — жестокость.