— А вас они, конечно, тоже интересуют? — криво усмехнулся Чугаев.

— Не буду этого скрывать — интересуют. И я надеюсь, что мы с вами найдем общий язык по этой теме.

— Вы знаете, Сергей Сергеевич, я, конечно, догадываюсь, что мы с вами коллеги, но и Воронков тоже по этому ведомству числился. А сотрудничать по схеме «враг моего врага — мой друг» не очень серьезно. Тем более что я еще не уверен, насколько серьезно все то, что я там, в подвале, увидел…

— По-моему, ваши травмы доказывают обратное, — заметил Баринов с легкой усмешкой.

— Да, лупили меня, конечно, вполне серьезно, — хмыкнул Чугаев. — Но то, что ваши ребята повязали Воронкова и завалили двух его костоломов, еще не доказывает, что вы с ним не из одной конторы. Старый прием, известный даже раньше, чем с тридцать седьмого года — контраст доброго и злого следователя.

— Это хорошо, Олег Сергеевич, что вы такой недоверчивый, — похвалил профессор. — Действительно, возможность такой разработки стоило учитывать.

Значит, вам нужны какие-то доказательства того, что мы с Воронковым — реальные враги?

— В общем, да, — согласился Чугаев, — но даже если вы мне сюда его голову на блюде принесете — не поверю. И если пристрелите тут, в палате, у меня на глазах — тоже.

— А когда сможете поверить?

— Сложный вопрос, Сергей Сергеевич. Пока я не готов на него ответить.

Уж очень башка плохо соображает.

— Что ж, время пока терпит, — сказал Баринов, — мне не хотелось бы негативно влиять на процесс вашего выздоровления. Но рекомендую все же подумать вот над каким нюансом. Вы, товарищ Чугаев, на данный момент — герой-одиночка.

Своего рода Дон Кихот, в меру своих личных сил и возможностей сражающийся против зла. Но, к несчастью, не против безобидных ветряных мельниц, которые только кажутся злыми духами, а против вполне конкретных и могучих людей, которые ничего на этом свете не прощают. Ценность человеческой жизни они определяют по ее кошельку, а также по числу активных стволов, которые этот кошелек охраняют. Основная масса людей на этой планете для них — скоты и быдло, которых надо доить и стричь с максимальной выгодой и с минимальными затратами на кормежку. Уважают они только себе подобных: со связями, с деньгами и стволами. А одиночек-идеалистов они давят, как вшей, — одним ногтем. Впрочем, что я вам это объясняю? Вы все лучше меня знаете…

— Это надо так понимать, наверно: не упирайся рогом, Чугаев, не мучайся в одиночку. Иди ко мне под крышу, будем большие дела делать… Примерно так, как нашу разведгруппу в Афгане агитировали: «Эй, шурави! Ходи на наш сторона — в каждом кишлаке жениться будем!»

— Ну, я пока еще не делал подобных заявлений, — усмехнулся профессор. — Однако течение моих мыслей вы уловили верно. В том смысле, что вам, Олег Сергеевич, пора осознать полную бесперспективность вашей самостоятельной деятельности. Тем более что у вас больше не осталось соратников. Во всяком случае, у вас их нет в том количестве, которое помогло бы вам хоть как-то реализовать накопленные вами материалы. Ну, продержались бы вы у Воронкова неделю, может быть, месяц. Потом загнулись бы смертью героя — и что дальше?

Ваши компроматы пролежали бы без пользы годы и даже десятилетия. Возможно, к тому моменту, когда они угодили бы в хорошие руки, все основные фигуранты уже почили бы в бозе и документы стали бы представлять лишь историческую, а отнюдь не юридическую ценность.

— Ну, насчет того, чтоб они просто так пролежали бы, я не уверен… — сердито сказал Чугаев.