В полной тишине я приложил отточенное лезвие ножа к его натянутому горлу и медленно повернул голову в сторону Тохтамбаша.

Тохтамбаш был потрясен.

Но, поняв, что от него требуется, он поджал губы и важно кивнул.

Тогда я нагнулся к уху этого ублюдка Студня и прошептал:

- Вспомни сикт в тайге. Вспомни девушку по имени Настя.

И резко отдернул руку в сторону, одновременно подтягивая ее наверх. Мне никогда не приходилось перерезать кому-либо глотку, но, по-моему, получилось неплохо.

Кровь хлынула на утоптанную землю, и Студень, хрипя и булькая, повалился мордой вниз. Я встал и небрежно уронил нож рядом с ним.

Толпа ревела и палила из автоматов в таджикские небеса. Толпа была довольна. Один неверный убил другого неверного. Один урюк порезал другого урюка. Такова здешняя селяви. Таковы здешние нравы. И меня прорвало на латынь. На ту самую латынь, которую на первом курсе медвуза я так ненавидел!

- Аве цезарь, моритур солютанте! - крикнул я Тохтамбашеву.

А он уже выходил мне навстречу, раскрывая свои объятия.

- Вай, харош боец! Вай, харош! Оставайся у меня, я тебя своим телохранителем сделаю, золотом осыплю!

Толпа возбужденных боем нукеров сопровождала нас до байской жилой палатки. Это уже была не давешняя штабная палатка! Здесь было все совсем по-другому. Полы просторного продуваемого легким ветерком помещения были устланы превосходными коврами. Повсюду лежали и стояли дорогие и очень красивые вещи: серебряная в позолоте посуда, усыпанные драгоценными камнями сабли, кинжалы и тут же цветной телевизор, компьютер, чемоданчик спутникового телефона. И секретарша шестнадцати лет в шелковых шароварах, с мягким голым животом и занавешенным вуалью лицом. Открой личико, Гюльчатай!

Мы сели на ковер посреди всей этой роскоши, и Тохтамбашев подал нукерам знак, чтобы они удалились.

- Аллах велик, - начал Тохтамбашев издалека, - и Аллах сегодня явил нам, смертным, свою волю.

А во мне от этой его бодяги такая злость вдруг вскипела, что я ему напрямик и говорю:

- Кончайте вы, Чарры Каримович, про Аллаха городить, вы же с моим папкой в училище четыре года на соседней койке дрыхли и ни разу вечернего намаза не делали! Какой же у вас теперь Аллах? Откуда он взялся?

А Тохтамбашева так голыми руками взять не просто.

- А ты, самозванец, заткнись лучше, думаешь, я не знаю, кто из вас настоящий сын?

Я глядел на него, а он глядел на меня. И я не знал, кто выиграет в этой игре-гляделке. Кто первый сморгнет - тому щелбан! Тохтамбашев щелкнул пальцами, и в проеме поднятого полога появился тот нукер, что вчера приносил мне вино.

- Принеси! - скомандовал ему по-русски Тохтамбашев.

Мы сидели и молчали.

- Чарры Каримович! - первым нарушил я молчание, - дайте мне папино кольцо на память, оно ведь вам уже ни к чему!

И тут чудо свершилось. Тохтамбашев усмехнулся и принялся покручивать прикипевшее к коже золото. Сняв кольцо, он протянул его мне.

Да, сегодня явно мой день! Я убил Студня, и я завладел вторым кольцом. Но и это не все. В проеме уже стоял нукер, держа в руках маленький чемоданчик. Не пресловутый дипломат из этих глупых американских кино, а простой фанерный чемоданчик, оклеенный дерматином. Про такой еще в старой одесской песне пелось:

…На полочке стоял чемоданчик,

А поезд тихо ехал на Бердичев…

- Вот и наследство твое, - сказал Тохтамбашев, кивая нукеру.

Нукер раскрыл чемоданчик, и моему взору предстали уложенные ряды пачек американской валюты.

- Это теперь твое, племянничек, - сказал Тохтамбашев. - Так что, забирай свою Наташку да дуй в свой Саратов.