Пименов не ждал ответа — Панасенков должен был догадаться, что выдавать себя нельзя — и теперь занялся немцами. Прежде всего — четверка пленных. Вместо того чтобы лечь, как приказал им старшина, они набросились на Тяглого и сбили его с ног. Потом побежали через поляну, крича по-немецки: «Мы свои! Мы свои!»…

Пименов целился тщательно, как, может быть, никогда еще не целился за всю войну. Немецкий офицер бежал, прыгая из стороны в сторону, но Пименов не выпускал его из прорези прицела: теперь он не хотел, чтобы этот немец после войны строил новую Германию…

Очередь была короткой, немец упал сразу, и лейтенант точно знал, что ему уже не встать… И сразу отпустило напряжение, он как-то расслабился и мысль снова заработала четко. Он крикнул Тяглому, чтобы тот отползал к забору, Стахову же только показал рукой на кусты слева, и тот, мотнув головой — понял! — скользнул между веток.

Дробно ударили автоматы с опушки, и лейтенант почувствовал, как левое бедро обожгло. Он упал и пополз чуть-чуть вправо — там стоял старый замшелый пенек. За этим пеньком и устроился. Толстый, выгнувшийся дугой, корень образовал нечто вроде амбразуры. Пименов просунул под него автомат и, поймав на мушку бегущего немца, нажал на спусковой крючок. Немец упал…

«Надо хоть минут десяток придержать их здесь… — думал Пименов. — Пусть Панасенков ускачет подальше…»

Он посмотрел влево и порадовался тому, как действует Стахов. Тот бил короткими очередями и после двух-трех очередей переползал на другую сторону обширного куста. Постреляв оттуда, снова возвращался на старое место… Справа, от забора вел огонь Тяглый.

«Пора уходить…» — подумал Пименов и оглянулся, прикидывая путь, которым удобнее было бы отойти. Он наметил себе пункты, где можно было после перебежки переждать огонь, и поднялся…

Когда он, часто и прерывисто дыша, плюхнулся за куст, который стоял недалеко от забора мызы на западной стороне ее, ему послышалась стрельба из-за дороги. Не может быть!.. Неужели Панасенков не слышал приказа?! Пименов прислушался и совершенно явственно услышал длинные очереди с той стороны дороги. Он скрипнул зубами от злости и отчаяния… Дурак!.. Ах, дурак!..

Этот мальчишка рвется в бой!.. Ну, конечно же, — это его первый бой!.. Слева рокотнула я осеклась очередь… Пименов томительно ждал ее повторения, но повторения не было и не было… Значит, Стахов…

Пименов механически, сквозь горькую догадку о судьбе Стахова, подумал о том, что сейчас немцы свободно смогут продвинуться ему в тыл… Но додумать он не успел — справа, раз за разом, простучало несколько суматошных очередей, потом раздался взрыв… И снова Пименов отметил: «И Тяглый… уж раз свою противотанковую ахнул…»

Теперь он знал, что и ему не уйти. Но не это его пугало: он слушал и слушал, как стучат из-за дороги очереди панасенковского автомата и мучительно думал, догадается ли тот наконец, что ему надо выполнять приказ!.. Но, вот, не стало слышно очередей от Панасенкова, и лейтенант облегченно вздохнул: одумался!..

И когда пуля ударила ему в грудь, он все еще думал о том, что, слава богу, Панасенков догадался, наконец…

Едва услышав повторенный дважды приказ лейтенанта, Панасенков метнулся было к лошадям, но, увидев в просвете между соснами гитлеровцев, заходивших во фланг разведчикам, остановился. Ему показалось — он не смог пересчитать их, — но ему показалось, что их было очень много. «Конец ребятам!» — подумал он и тут же ужаснулся своей мысли, ужаснулся тому, что подумал о них уже отдельно от себя.