Чубыкинъ осклабился и протянулъ руку. Ему подали пятіалтынный.

— Мерси, — сказалъ онъ, приложилъ руку къ виску, повернулся и вышелъ изъ лавки.

— Подумай, все-таки, насчетъ честной-то жизни! — кричалъ ему вслѣдъ хозяйскій сынъ.

VI

Къ полудню у Пуда Чубыкина было денегъ слишкомъ рубль, хотя онъ не утерпѣлъ и выпилъ «мерзавчика» — двухсотку, а затѣмъ сжевалъ большую заварную баранку, купленную у бабы-торговки, кое-какъ обманувшей бдительность городового и проскользнувшей къ казенной винной лавкѣ. Кромѣ того, Пудъ Чубыкинъ значительно преобразился: рваную кацавейку скрылъ пиджакъ, опоясанный ремнемъ, на ногахъ были приличные сѣрые валеные сапоги, а на рукахъ желтыя замшевыя рукавицы, подаренный ему какимъ-то знакомишь суровщикомъ.

«Рубль съ походцемъ, — сказалъ самъ себѣ Пудъ Чубыкинъ. — Теперь можно и сороковочку пропустить». Онъ тотчасъ-же зашелъ въ казенку, купилъ полъ-бутылки и сталъ искать мѣста, гдѣ-бы выпить ее. Около казенной винной лавки стоялъ городовой, и здѣсь этого сдѣлать было нельзя. Зайти съ бутылкой въ съѣстную лавку или чайную и тамъ выпить считалось-бы преступленіемъ для содержателя съѣстной, да онъ и не допустилъ-бы этого. Чубыкинъ долго думалъ, куда-бы ему дѣться, и зашелъ въ подъѣздъ того дома, гдѣ помѣщался фруктовый и колоніальный магазинъ его отца. Подъѣздъ этотъ не охранялся швейцаромъ. Здѣсь на лѣстницѣ Чубыкинъ ловкимъ и привычнымъ ударомъ ладони въ дно бутылки вышибъ изъ горлышка пробку, приложилъ горлышко ко рту и выпилъ содержимое сороковки.

«Ну, а теперь можно и закусить чѣмъ-нибудь кисленькимъ и солененькимъ», — рѣшилъ онъ, сладко сплюнулъ, отеръ губы рукавомъ и, направившись въ закусочную, спросилъ себѣ скоромную селянку на сквородкѣ. Содержатель съѣстной лавки, старикъ, тотчасъ-же узналъ его, вышелъ изъ-за стойки и подошелъ къ нему.

— Никакъ Пудъ Чубыкинъ? — сказалъ онъ, всматриваясь въ посѣтителя.

— Онъ самый… — произнесъ Чубыкинъ мрачно.

Хмель никогда не приводилъ его въ веселье.

Старикъ покачалъ головой и сказалъ:

— Вотъ поди-жъ ты! А про тебя говорили, что ты умеръ.

— Какъ видишь, живъ…

— Грѣхи! И смерть-то тебя не беретъ. Другой-бы съ твоей жизни три раза померъ. Ты что-жъ это селянки спросилъ? Въ подаяніе, что-ли? Въ подаяніе селянки много. Она двугривенный стоить. А ты поѣшь каши.

— Нѣтъ, за-деньги.

— Ну, то-то! Разбогатѣлъ, значитъ? Понастрѣлялъ. Да и то сказать: здѣсь въ рынкѣ все знакомые у тебя. Иной изъ-за сраму подастъ. То-то папенька-то, я думаю, обрадовался такому сыночку! Заходилъ къ отцу-то? Показалъ ему свой ликъ распрекрасный?

— Оставьте меня, старикъ, въ покоѣ. Я гость, я за свои деньги пришелъ, — совсѣмъ ужъ мрачно отвѣчалъ Чубыкинъ. — И чего ты привязываешься?

Чубыкинъ пьянѣлъ. Подали селянку. Теплая комната закусочной, горячая ѣда согрѣла его, иззябшагося съ утра, и онъ сталъ дремать. Черезъ минуту, уткнувъ голову въ положенный на столъ руки, онъ заснулъ, но тутъ подошелъ къ нему слуга закусочной, растолкалъ его и наставительно сказалъ:

— Безобразно. Тутъ не постоялый дворъ, а закусочная и чайная. Иди спать въ другое мѣсто.

Чубыкинъ проснулся, потянулся, всталъ изъ-за стола и, разсчитавшись за селянку, вышелъ изъ закусочной.

Закусочная была около рынка, стало быть и около того дома, гдѣ помѣщайся магазинъ отца Чубыкина, а во дворѣ жилъ и самъ отецъ его. Только что Пудъ Чубыкинъ сдѣлалъ нѣсколько шаговъ и хотѣлъ зайти въ колбасную лавку, чтобы попросить милостыню, изъ воротъ этого дома вышла его мачиха. Это была небольшого роста молодая, блѣдная, худенькая блондинка, очень миловидная.