Увидавъ ее, Чубыкинъ вздрогнулъ. Вся кровь бросилась ему въ голову.

— Елена… — прошепталъ онъ и, ускоривъ шагъ, пошелъ за ней.

Какъ его, такъ и ее тотчасъ-же замѣтили изъ рыночныхъ лавокъ на противоположной сторонѣ улицы и слѣдили за ними. Онъ былъ пьянъ и не замѣчалъ этого. Поровнявшись съ ней, онъ произнесъ:

— Елена… Это я… Здравствуй, Елена.

Она обернулась взвизгнула и бросилась въ сторону, замахавъ руками.

— Уходи, уходи! Бога ради, уходи! — бормотала она.

— Голубушка, я не прокаженный. Я только поклониться тебѣ, повидаться съ тобой. Изъ-за тебя погибаю.

— Уходи, ради самого Господа! Видишь, на насъ изъ лавокъ смотрятъ.

— Да вѣдь на улицѣ, милушка. На улицѣ-то можно, благо такой случай вышелъ, — не отставалъ Пудъ Чубыкинъ.

Она стояла, прислонившись спиной къ дому, смотрѣла на Пуда испуганными глазами и шептала:

— Пожалѣй меня, Пудя… Отойди. Вѣдь сплетни начнутся… Донесутъ… И опять мнѣ страдать.

— Ну, хорошо, хорошо… Съ меня довольно… Я повидался съ тобой. Съ меня достаточно…

— Переходи на ту сторону улицы, пожалуйста переходи. Когда ты пришелъ въ Петербургъ, безумный? Безумный и несчастный!

— Вчера, Еленушка.

— Ахъ, въ какомъ ты ужасномъ видѣ! Переходи, переходи на ту сторону… А я ужъ пойду обратно домой, чтобъ сплетенъ не было, чтобъ видѣли, что я домой… Вотъ тебѣ рубль, возьми… Только не пей больше, Пудя, не пей. Ты опять пьянъ.

— Подъ такой звѣздой родился.

Она полѣзла въ карманъ, вынула оттуда рубль, сунула Пуду Чубыкину въ руку и почти побѣжала къ дому, гдѣ жила, и бросилась подъ ворота.

А на противоположной сторонѣ улицы на тротуарѣ вышедшіе изъ лавокъ приказчики смѣялись, когда Чубыкинъ переходилъ къ нимъ.

— Молодецъ, Пудъ! Мачиху поддѣлъ. Покажи- ка, сколько она тебѣ дала?

— Мер-р-рзавцы! — закричалъ на нихъ Чубыкинъ. — Чего вы гогочете? Надъ чѣмъ смѣетесь? Вы душу, душу мою не жалѣете! Надъ ней глумитесь! Ее терзаете! Вы знаете, что это за женщина для меня, и надо мной смѣетесь.

— Вовсе не смѣемся, а говоримъ, что ловко поймалъ, ловко подстрѣлилъ, — сказалъ кто-то изъ приказчиковъ въ свое оправданіе.

— Любовь моя! Любовь! И изъ-за нея погибаю! — вопилъ пьянымъ голосомъ Чубыкинъ.

— На пятачокъ, утеѣшься! Возьми… — протянулъ ему кто-то монету изъ толпы.

— Брысь! Прочь! Не надо мнѣ твоего подаянія, безсердечная тварь! — крикнулъ Чубыкинъ, заложилъ руку за бортъ пиджака и зашагалъ по тротуару, удаляясь отъ лавокъ.

VII

На Невскомъ блистало уже электричество, когда Пудъ Чубыкинъ пришелъ къ Гостиному двору. Хмель у него изъ головы уже вывѣтрился, тянуло опять къ вину, но онъ удержался, сказавъ себѣ:

«Лучше-же я выпью въ компаніи съ лужскимъ кадетомъ, котораго обѣщалъ попотчивать, если хорошо настрѣляю. Какъ его? Поповичъ… Кутья». Онъ сталъ припоминать его фамилію. «Серапіонъ Скосыревъ», — вспомнилъ онъ.

Чубыкинъ шелъ, не торопясь. Въ карманѣ его побрякивало около двухъ рублей, капиталъ, какого у него давно уже не было. По дорогѣ на Невскій онъ сталъ заходить въ мелочныя лавочки за милостыней. Тамъ не отказывали, но давали только по копѣйкѣ или по полукопѣйкѣ, и вслѣдствіе такой малой подачки Чубыкинъ уже бросилъ заходить — онъ чувствовалъ себя достаточно богатымъ, ему и на вино, и на ночлегъ хватало.