— Да они боятся друг друга! — удивилась Хранительница Прошлого.

-У-у-у.

-У-у-у.

— Напасть бы им, — бормотала Ведунья. — Чужие бы мигом бросились бежать¹

-У-у-у.

-У-у-у.

— Точно совы, — сказала Хранительница Прошлого.

Зрелище было невыносимое. Такое противостояние могло длиться без конца. Ведунья не выдержала. Она подошла к Оседлавшему Мамонта, который так и сидел рядом с горшками, наполненными краской, и сбросила с себя одежду. Оседлавший Мамонта удивленно уставился на нее.

— Дай мне краски.

— Но нельзя же тебе...

— Можно.

Ведунья нагнулась, схватила горшок с синей краской и поспешно наляпала ее на обе груди. Потом взяла красную и нарисовала большой треугольник в низу живота, нанеся один мазок на темные волосы лобка. Все теперь смотрели на нее. Ведунья не стала просить Оседлавшего Мамонта нарисовать ей полосы на спине — он вряд ли согласится, а ей не хотелось тратить время на споры с ним. Спину раскрашивать не обязательно. Она не собирается поворачиваться к врагу спиной.

«Чужие! — яростно твердила она про себя. — Трусы вы, все до одного».

К ней шел Серебристое Облако, осторожно припадая на больную ногу.

— Что ты делаешь, Ведунья?

— Иду воевать за тебя на твою войну, — ответила она, снова набросила на себя шкуру и пошла вниз, к алтарю из блестящего камня.

Глава 7

СОПРОТИВЛЕНИЕ

Послушаем еще раз, что тебе наговорил этот ублюдок, Джерри? — предложил Сэм Айкман.

Хоскинс сунул в щель кассету, и на экране в конце стола заседаний появилось лицо Брюса Маннхейма — проигрывалась запись его телефонного разговора с Хоскинсом. Мигающая зеленая розетка в правом нижнем углу экрана указывала, что запись сделана с ведома и согласия того, кто звонил.

Маннхейм был моложавый, полнолицый, с плотно прилегающими к голове волнами густых рыжих волос и румянцем во всю щеку. Несмотря на то что бороды уже несколько лет как вышли из моды, оставшись популярными лишь у очень юных или совсем пожилых, он носил короткую аккуратную эспаньолку и усы щеточкой.

У известного детского адвоката был очень искренний, очень серьезный вид, крайне раздражавший Хоскинса.

— Наша последняя беседа, доктор Хоскинс, — сказал Маннхейм на экране, — не может считаться плодотворной, и я больше не могу верить вам на слово, когда вы говорите, что мальчик содержится в приемлемых условиях.

— Почему? — спросил Хоскинс, тоже с экрана. — Разве мое слово перестало считаться достоверным?

— Не в том дело, доктор. У нас нет оснований сомневаться в вашем слове. Но и нет оснований принимать его за чистую монету — некоторые из моих консультантов считают, что до сего момента я слишком полагался на вашу собственную оценку состояния, в котором находится мальчик. И не провел обследования лично.

— Можно подумать, что у нас тут не ребенок, а тайный склад оружия, мистер Маннхейм.

Маннхейм улыбнулся, но улыбка не отразилась в его бледносерых глазах.

— Прошу вас, войдите в мое положение. Я испытываю значительное давление со стороны того сектора общественного мнения, который представляю. Несмотря на все ваши публикации и передачи, многие люди придерживаются мнения, что с ребенком, доставленным сюда таким образом и приговоренным, так сказать, к одиночному заключению на неопределенный срок, поступают жестоко и бесчеловечно.

— Мы с вами все это не раз обсуждали, — сказал Хоскинс, — и вы знаете, что ребенок получает у нас наилучший уход. При нем дежурят круглые сутки, его каждый день осматривает врач, его диета идеально сбалансирована и уже сотворила чудеса с его здоровьем.