— А теперь, кажется, это вы меня не слушаете, доктор Хоскинс. Я обсуждаю не ваши мотивы, а законность ваших действий. Даже ради науки — было бы допустимо забрать ребенка из деревни современного отсталого племени, привезти его сюда и предоставить антропологам его изучать, невзирая на чувства его родителей или опекунов?

— Разумеется, нет.

— Ас племенами прошлого, выходит, такое дозволено?

— Аналогия неуместна. Прошлое — это закрытая книга. Ребенок, который сейчас находится у нас, мистер Маннхейм, умер сорок тысяч лет назад.

Нед Кессиди ахнул и энергично замотал головой, увидев здесь, вероятно, вопиюще неверный с юридической точки зрения ход, которого ни в коем случае не следовало делать.

— Бот как, — сказал Маннхейм. — Ребенок мертв, но тем не менее получает круглосуточный уход? Бросьте, доктор Хоскинс. Ваши рассуждения абсурдны. С наступлением эры путешествий во времени такие старые понятия, как «живой» и «мертвый», утрачивают свою ценность. Вы раскрыли ту закрытую книгу, о которой говорили, и уже не в силах самовольно закрыть ее. Нравится вам это или нет, мы с вами живем в эпоху парадоксов. Ребенок этот живехонек, раз вы перенесли его из того времени в наше, и мы оба сошлись на том, что он человек и с ним нужно обращаться так же, как со всяким ребенком. Что и возвращает нас к вопросу об условиях, в которых он здесь у нас живет. Называйте это как хотите: жертвой похищения, объектом уникального научного эксперимента, гостем, поневоле попавшим в нашу эру. Выберите любой семантический ярлык — факт останется фактом: вы самовольно изъяли ребенка из его родной среды без согласия заинтересованных лиц и держите его практически в заключении. Мы так и будем с вами ходить по кругу? Существует только один выход, и вы знаете какой. Я представляю заинтересованную общественность, и мне поручено удостовериться в том, что права этого несчастного ребенка надлежащим образом соблюдаются.

— Возражаю против слова «несчастный». Я неоднократно говорил вам, что...

— Хорошо. Беру это слово назад, если оно вам так неприятно. Но мое заявление остается в силе.

— Чего вы, собственно, от нас хотите, мистер Маннхейм? — спросил Хоскинс, не скрывая, что его терпение на исходе.

— Я уже говорил. Дайте нам провести обследование, чтобы мы сами могли убедиться, в каких условиях содержится ребенок.

Хоскинс на экране на миг закрыл глаза.

— Вы настаиваете на этом? Другой вариант вас не устроит? Вам непременно надо прийти и проверить все лично?

— Ответ вам известен.

— В таком случае, мистер Маннхейм, я перезвоню позднее. До сих пор мы допускали к Тимми только специалистов, ученых— я не уверен, что вы относитесь к этой категории. Мне тоже надо посовещаться со своими консультантами. Спасибо, что позвонили, мистер Маннхейм, приятно было поговорить с вами.

Экран погас. Хоскинс посмотрел вокруг.

— Итак, вы все поняли, в чем проблема. Он, точно бульдог, вцепился мне в штанину и не отцепится, как бы я ни старался его стряхнуть.

— А если и стряхнешь, — сказал Нед Кессиди, — он кинется снова и на этот раз, чего доброго, вцепится в ногу, а не в штанину.

— Что ты хочешь сказать, Нед?

— То, что придется разрешить ему это обследование. В виде жеста доброй воли.

— Это твое мнение как юриста?

Кессиди кивнул:

— Ты обороняешься от этого парня уже несколько недель, так? Он звонит, ты ему заговариваешь зубы, он снова звонит, ты снова как-то ухитряешься опровергнуть его аргументы, и так далее, и так далее. Но вечно так продолжаться не может. Он такой же упрямый, как и ты — вся разница в том, что его упрямство выглядит как борьба за правое дело, а твое — как сознательная обструкция.