— А это не повредит тебе, если мы поедем куда-то еще?

— Нет, нисколько. Вывих уже прошел… Есть маленький ресторанчик на берегу озера. Там прекрасно готовят треску и блюда из плавленого сыра. Поедем!

За городом дорогу с обеих сторон окаймляли цветущие липы, а белые магнолии, распустившиеся в садах приозерных вилл, светились в сумерках, словно лампы.

Заведение, куда привез Курт Николу, являлось, по сути дела, таверной, большая часть завсегдатаев которой добирались сюда пешком либо приезжали на мотороллерах. Шеф-поваром здесь была дородная мадам, а ее муж — метрдотелем и барменом одновременно. Еду подавали на пестрых льняных салфетках за длинной стойкой, служившей продолжением бара.

Пока они ужинали, Курт кратко охарактеризовал тех людей, с которыми встретились на приеме. Никола затем спросила, чем ей предстоит занять гостей после утреннего кофе.

— Гм… — хмыкнул Курт. — Предложи им поехать днем к плантации нарциссов возле Аванша. Хотя они наверняка предпочтут, чтобы ты их поводила по магазинам… Да, кстати, отметил ли кто-нибудь твое знание английского языка?

— Я удосужилась похвалы!

Он рассмеялся.

— Смешно, не правда ли? А на каком ты говорила с молодым Дурером?

— На английском. Он, между прочим, приглашал меня пообедать завтра. Но я отказалась, потому что не знала твоих планов насчет меня. Полагаю, Ганс вновь обратится с этой просьбой. Могу ли я принять приглашение?

— А ты хочешь?

Никола состорожничала.

— Он выглядит приятным молодым человеком, и было бы нетактично опять отказать ему, без веских причин.

— Как хочешь… Принимай… Только не поощряй его, не подавай ему надежды.

— Надежды на что?

Курт нахмурился.

— Ты сама все прекрасно понимаешь и знаешь, что я имею в виду и почему этого не следует делать. Неужели мне надо напоминать, что сейчас ты — Диана Тезиж, а не Никола Стерлинг, находящаяся в деловой командировке?

— Конечно, Ганс всего лишь занимается продажей часов и барометров в Дюссельдорфе и поэтому не очень-то отличается от рабочего в гараже в Невшателе! Да? Ладно, мне не надо ни о чем напоминать. Я теперь прекрасно понимаю, почему я не должна «подавать ему надежды».

Никола сознательно повторила выражение Курта и увидела, как его лицо передернулось от гнева.

— Ты специально все усложняешь и грубишь! — Курт еле сдерживался. Помолчал, словно ожидая, что она извинится, но Никола не произнесла ни слова. И он продолжил: — Итак, ты делаешь это намеренно. Тебе не понравилось, когда я намекнул, что ты совершила промашку, и ты, решив отомстить, пошла в наступление. Вообще говоря, это нечестно… Мне и в голову не приходило сравнивать Ганса Дурера и Антона Пелерина. Когда я предостерегал тебя, мною руководила лишь забота о Дурере. Представь себе такую ситуацию: красивая девушка подает ему надежду, он влюбляется, а в один грустный момент она исчезает, как исчезла в полночь Золушка. А ведь ты, согласись, должна будешь исчезнуть, когда пробьет полночь и завершится срок действия нашего договора.

Никола сгорала от стыда, и в то же время ее пробил мороз от холодной логики Курта. Да, да — этим все и кончится! Именно такой конец ей и уготован — стать Золушкой! С той лишь разницей, что не останется у нее никакого хрустального башмачка на память…

Повернувшись к Курту, Никола спокойно сказала ему:

— Извини! Боюсь, я неправильно поняла тебя.

— Наверняка. А нам лучше избегать недоразумений. Впрочем, — и он жестом прервал их дебаты, — не хочешь ли потанцевать?

Все еще чувствуя себя неловко после его взбучки и стесняясь близости с ним в таком состоянии, она ответила:

— Да нет, спасибо! — И только тут, к еще большей досаде, осознала: Курт и не думал ее приглашать.